Однажды Женя и один из его одноклассников забыли дневники в день, когда положено было сдавать их учителю для проставления отметок за неделю. Бернгард Иванович велел им принести дневники ему домой в воскресенье утром. У них завязался интереснейший разговор обо всем: о школе, о Москве, о книжках и даже об эсерах и эсдеках. Учитель спросил у Жени, какая между ними разница, и остался доволен, когда он в общем верно определил ее. И в заключение произошло чудо: Клемпнер сыграл на стоявшем у него клавире и спел им целую оперу. Дети, замерев, стояли один по правую, другой по левую сторону пианиста, а он играл, пел и рассказывал содержание оперы так же горячо, как вел уроки в классе. Очарованные, вернулись дети домой. Увидев, с какой жадностью Женя слушает музыку, Бернгард Иванович предложил давать ему уроки игры на рояле. Для начала он показал, как расположены ноты в басовом и скрипичном ключе, и объяснил то, чего Женя не заметил, глядя на его маленькие, энергичные руки, бегающие по клавишам. Женя был уверен, что правая и левая играют одно и то же, и очень удивился, узнав, что каждая рука играет свое. Когда он прибежал домой и рассказал за обедом, что будет учиться у Бернгарда Ивановича музыке, Лев Борисович пренебрежительно усмехнулся – он знал об отсутствии у сына музыкального слуха.
Бернгард Иванович познакомился со всей интеллигенцией города, но ни с кем не сошелся близко, ни у кого не бывал. Он держал в отношениях с майкопцами строгую дистанцию, а на лето уезжал за границу. Клемпнер окончил юридический факультет и Московскую консерваторию у Гольденвейзера. Он знал наизусть множество стихов Гёте и Гейне и читал их в классе, когда был доволен поведением детей. Таким образом, он был первым европейски образованным человеком, которого Женя увидел в своей жизни.
А в городе и стране тем временем спокойная жизнь никак не хотела налаживаться. Евгений Львович отчетливо запомнил разговоры о роспуске Первой Государственной думы и о Выборгском воззвании[14]. В разных городах начались вдохновляемые полицией убийства революционеров, усиленно создавались черносотенные организации. Убийство черносотенцами депутата Думы Герценштейна, Союз русского народа, еврейские погромы – такими были обычные темы разговоров того времени.
И вот пришло лето. На последнем уроке Бернгард Иванович раздал в классе табели, пожал руку лучшим ученикам, и Жене в том числе, поздравил с переходом во второй класс и простился с детьми до осени…
В то майкопское лето Женя впервые прочел «Отверженных» Гюго. «Книга сразу взяла меня за сердце, – вспоминал Евгений Львович. – Читал я ее в соловьевском саду, влево от главной аллеи, расстелив плед под вишнями; читал не отрываясь, доходя до одури, до тумана в голове. Больше всех восхищали меня Жан Вальжан и Гаврош. Когда я перелистывал последний том книги, мне показалось почему-то, что Гаврош действует и в самом конце романа. Поэтому я спокойно читал, как он под выстрелами снимал патронташи с убитых солдат, распевая песенку с рефреном “…по милости Вольтера” и “…по милости Руссо”. К тому времени я знал эти имена. Откуда? Не помню, как не помню, откуда узнал некогда названия букв. Я восхищался храбрым мальчиком, восхищался песенкой, читал спокойно и весело, – и вдруг Гаврош упал мертвым. Я пережил это, как настоящее несчастье. “Дурак, дурак”, – ругался я. К кому это относилось? Ко всем. Ко мне за то, что я ошибся, считая, что Гаврош доживет до конца книги. К солдату, который застрелил его. К Гюго, который был так безжалостен, что не спас мальчика. С тех пор я перечитывал книгу много раз, но всегда пропускал сцену убийства Гавроша».
В тот год в Майкопе открылся постоянный кинематограф, или «электробиограф», как называли его тогда, братьев Берберовых. Три части программы заключали в себе видовую или научную картины, драму и комедию. Иногда добавлялась и феерия, действие которой разыгрывалось чаще всего или на луне, или в подводном царстве. Феерии были почти всегда цветными. Женя не пропускал ни одной программы – само предчувствие начала сеанса в электробиографе братьев Берберовых навсегда стало ассоциироваться у него с праздником.
Несмотря на свой богатый внутренний мир в одиннадцатилетнем возрасте, Шварц так охарактеризовал себя тогдашнего: «…я был неприятным, неряшливым, переразвитым в одном и отсталым в другом направлении мальчиком. Я легко плакал, легко обижался и вечно был готов огрызнуться, отругаться, причем делал это нестрашно, всякий угадывал, что я несилен. Я был неумен, наивен не по возрасту, и вместе с тем сильные поэтические ощущения иногда овладевали мною, и я из дурачка становился человеком. Любовь к матери и страх за нее не слабели».
Физическое развитие Жени отставало от развития внутреннего и эмоционального. «Мальчиком он был слегка жирноватый, – вспоминает о Шварце того времени Алексей Соколов. – Турник и параллельные брусья были ему недоступны».
