В то время Женя испытывал желание писать стихи, смотрел в телескоп на небо и делал из своих астрономических сведений самые невероятные выводы, видел то страшные, то непристойные сны и даже ночью не имел покоя. Женя слышал, как мама жаловалась, что он ничем не интересуется и равнодушен ко всему. Еще она говорила, что он рохля и росомаха, что из таких детей ничего не выходит. И в самом деле Женя, вечно не стриженный, рассеянный, грубоватый и неловкий, в начале своего подросткового возраста мог привести в ужас кого угодно.
Но именно в то лето стало появляться у него смутное предчувствие счастья – вечный спутник его жизни. Вспыхнув, это предчувствие озарило всё, как солнце, выглянувшее из-за туч. Женя полюбил, встав рано, едва взойдет солнце, идти купаться на Белую, и в этот час предчувствие счастья бывало у него особенно ясным. Тем летом он научился плавать.
В третьем классе Женя на уроке русского языка и литературы писал пересказ поэмы Майкова «Емшан». И в середине этой работы он вдруг понял, что может писать не обычным школьным языком, и написал картинно («Но что это? Гордый князь бледнеет…» и так далее). Учитель предложил Жене прочесть пересказ вслух и похвалил его, отметив его пересказ как один из лучших. Весть об этом разнеслась по училищу, и Женю с неделю дразнили «красноносым поэтом».
Но желание писать стихи никуда не исчезло. Однажды это желание возросло до такой силы, что он взял карандаш и предался, наконец, своей новой страсти. На желтой оберточной бумаге, в которой он принес из булочной хлеб, Женя сочинил следующие стихи:
Женя не знал, почему он стал писать именно эти стихи и откуда в них появилась морская царица. Однако он чувствовал страстное желание писать стихи, а какие и о чем – всё равно. И он писал, сам удивляясь тому, как легко они складываются, да еще при этом образуется какой-то смысл. Решив стать писателем в семилетнем, примерно, возрасте, Женя через пять лет написал стихи, движимый не стремлением к славе или популярности, а одним лишь неудержимым желанием писать. И это определило очень многое в дальнейшей его судьбе. Хотя бы то, что он очень долго стыдился того, что пишет стихи. И что еще более важно – литературную работу с тех пор он считал делом глубоко личным. Таким образом, летом 1909 года Женя вдруг почувствовал свой будущий путь. Учиться с тех пор он стал несколько лучше, а товарищи относились теперь к нему как к равному. Женя тщательно скрывал, что пишет стихи, но почему-то его упорно считали поэтом и будущим писателем.
В доме Соловьевых часто звучала музыка – с девочками занималась Марья Гавриловна Петрожицкая, причем по просьбе сестер Соловьевых с каждой из них она разучивала те произведения, которые не разучивала с другими сестрами. Женя впервые полюбил «Жаворонка» Глинки в Лелином исполнении. Потом он полюбил и шопеновский вальс, и «Венецианского гондольера» Мендельсона. Затем он вдруг понял «Патетическую сонату» и «Времена года» Чайковского, исполняемые Варей. И так случилось, что от детства до юности Женя почти каждый вечер слушал Бетховена, Шумана, Шопена, реже Моцарта (Глинку и Чайковского больше пели, чем играли). Потом равное с ними место занял Бах.
Как вспоминает Наталья Григорьева, Женя «был на редкость общителен с самого детства. Он вел рассеянный образ жизни, т. к. всюду был желанным гостем. Помимо семьи Соловьевых, он бывал еще в шести семьях. Немедленно одним своим появлением вносил он оживление своим остроумием, шутками, был большим затейником; моментально улавливал начинающиеся отношения между мальчиками и девочками нашего “сообщества”. Однако был чрезвычайно деликатен и не позволял бестактных подтруниваний; быстро умел находить общий язык с людьми всех возрастов, например, с моим отцом, Вас. Фед. Соловьевым, с матерью Юры Соколова[15] – Надеждой Александровной Соколовой, с членами семьи Зайченко[16] – младшими, и со всеми был естественен, отличало его от многих “весельчаков” отсутствие какой бы то ни было навязчивости. На некоторых его сверстников он производил иногда впечатление вертопраха, поверхностного забавника, в сущности ничем глубоко не интересующегося, среднего ученика. Один из наших общих знакомых писал мне: “Если бы с 1915 г. я потерял бы всякую связь с Женей и не знал бы, что из него получилось, я не подумал бы, что из него получится писатель, совершенно оригинальный, никого не повторяющий, никому не подражающий, много сохранивший из своего детства”»[17].
