На следующий день Милочка была с ним ласкова, и этот день Женя причислил к счастливым. Впервые он со всей ясностью ощутил, что произошло, и поверил, что любви можно радоваться. Как вспоминал он впоследствии, эти дни во многом определили его жизнь. Началась полоса радостей, но одновременно и мучений такой силы, что они заслонили от него весь остальной мир. Женя не смел назначать Милочке свидание, самая мысль об этом приводила его в ужас. Поэтому он лишь искал встречи с ней и не смел сказать ей ласкового слова. Но его любовь к ней была бесконечна.
Лето 1912 года незаметно перешло в осень, а каникулы – в последний год обучения в майкопском реальном училище. Женя был полон своей неизменной любовью, поэтому все внешние изменения проходили где-то за пределами жизни. Занятия, уроки, будни, праздники – всё это было фоном, который был сознаваем по одному признаку: мешал он или способствовал встречам с Милочкой. Женя ловил ее на улице, по дороге в библиотеку, уговаривал ее пойти погулять в городской сад, и она соглашалась, молча поворачивая в боковую аллею. Они еще дичились друг друга, говорить было не о чем.
Но в эти дни Женя стал писать. Он писал стихотворение, как всегда, очень приблизительно зная, как его закончит. Писал просто потому, что был полон неопределенными поэтическими ощущениями. И вдруг он понял, что может описать придуманное им облако, которое, как палец, поднялось на горизонте. И это представление, сознание того, что он хозяин своего стихотворения, с непонятной силой ударило Женю. Он написал стихи о плохо вырезанном деревенским плотником распятии, перед которым, плача, молилась женщина. Эти стихи привели его в восторг. Возможность выдумывать с неожиданной силой повлияла на его привычную систему писать и даже на его способ жить. Женя словно заново научился ходить и смотреть, а главное – говорить. Его полная невинность в стихотворной технике не только не мешала, а скорее помогала. Он просто ломал размер. Женя обожал Гейне в чтении Бернгарда Ивановича, и размер его стихов помог Жене втискивать то, что он хочет, в его разорванные стихотворные строки. Писать он стал помногу – целыми поэмами.
Первые поэмы Жени были необыкновенно мрачны, о чем свидетельствуют сами их названия – «Мертвая зыбь», «Похоронный марш» и так далее. Женя был настолько счастлив в то время, что описания горя, мрака, отчаяния и смерти не казались ему страшными. Все эти понятия были для него лишь красками богатой палитры, способом писать выразительно. Он нашел способ выразить свою индивидуальность – пусть даже тяжело и нескладно. Женя был счастлив и доволен тем, что нашел дорогу к писательской работе, которая стала для него маяком и целью жизни. Прошло уже полгода с тех пор, когда Женя прочел свои стихи Милочке. Он сделал это сам, потому что непривычный человек не мог бы уловить его размер. Женя читал, объясняя и доказывая, что он хотел сказать. И Милочка иногда соглашалась с ним, а иной раз, по правдивости своей, не скрывала, что стихотворение ей не понравилось.
Нащупав свой путь, Женя стал смелее и увереннее. Теперь он не сомневался, что из него что-то выйдет. Несмотря на то что он писал мрачные стихи и иногда в самом деле приходил в отчаянье, в основном он был весел, и не просто, а безумно весел, и часто заражал этим свойством своих друзей.
С Милочкой с течением времени они стали иногда ссориться, что было естественно, и Женя стремился скорее, любой ценой выпросить прощение, помириться в тот же день. В реальном училище было особое выражение «солка». Это значило – насолить той, в кого влюблен, если поссорился с ней. Не подходить к ней на вечере, умышленно ухаживать за другой и так далее. Но Жене и в голову не приходило хитрить, обижать Милочку умышленно, чтобы наказать. А Милочке хотелось, чтобы он главенствовал, был строг и требователен. Однажды их совместный поход в гости отменился из-за того, что Милочка сказала Жене, что не пойдет, а потом всё-таки пошла туда без него. На следующий день она, выбрав минутку, попросила его не сердиться. «Не сердись», – повторяла она с наслаждением, к его удивлению. И Женю вдруг осенило, что в глубине души она жаждет властного мужского обращения с ней.
В другой раз в пылу ссоры, для того чтобы уверить Милочку в чем-то, Женя взял ее за руку – и сразу умолк. Замолчала и она. Это было счастье, какого Женя еще не переживал, счастье особенной близости, освященной силой любви. Так они и пошли – потихоньку, молча, держась за руки, как дети. С этого скромнейшего прикосновения началась новая эра в истории их любви. Ссориться они стали меньше. При каждой встрече Женя брал Милочку за руку. Ее чуть полная кисть, серо-голубые глаза, ореол светящихся надо лбом волос – вот что заслоняло от Жени всю жизнь. И однажды он обнял Милочку за плечи.
