После окончания отпуска Лев Борисович уехал, и Женя наконец остался один в снятой для него комнате на 1-й Брестской улице. Быт его был незамысловатым. Крошечный столик с маленьким шкафчиком со стеклянной дверцей, поделенной на четырехугольнички. Лампочка в виде декадентски вытянутой бронзовой девушки. Собрание сочинений Уайльда в издании Маркса и Куприн в том же издании. Тетрадки. Полоски бумаги со стихами и тоска, тоска, одиночество, одиночество. «Сколько часов просидел я у этого столика, в тысячный раз перечитывая Куприна и Уайльда, которых купил у букиниста, или сочиняя отчаянные письма Милочке, или стихи и даже рассказы. Любил я Уайльда и Куприна? Не очень. Но они подвернулись мне и не беспокоили меня в моей знаниефобии».
Занятия в университете Шанявского шли вечерами. И Женя в ужасе убедился в том, что не может слушать профессоров – и каких! Мануйлов, читающий политическую экономию, Кизеветтер, о котором говорили, что он второй оратор Москвы (первым считали Маклакова), Хвостов, Юлий Айхенвальд (известный критик) и многие другие внушали Жене только скуку и ужас, и он не в силах был поверить, что их дисциплины имеют к нему какое-то отношение… Он не имел ни малейшей склонности к юридическим наукам и чем ближе их узнавал, тем больше ненавидел. С латынью дело тоже шло медленно – учиться Жене было неинтересно, и приходящий учитель обычно не бывал удовлетворен результатами его скромных попыток освоить предмет.
В те периоды, когда подолгу не было писем от Милочки, тоска мертвой хваткой брала Женю за горло. Не привыкший к систематическому труду, изнеженный мечтательностью, избалованный доброжелательными и терпеливыми друзьями, югом, маленьким городом, где половину прохожих он знал если не по имени, то в лицо, Женя оказался один – и при этом безоружным и оглушенным силой своей любви – в сердитой Москве. И понемногу он стал умнеть. Прежде всего он заметил, что окружен людьми несчастными. Толкущиеся у пивных москвичи в картузах и сапогах томились, ругались, а иногда и дрались, собирая вокруг молчаливую толпу.
Но в Москве била ключом и культурная жизнь. Женя постепенно стал больше бывать в театрах, к чему так привык с детства, и необыкновенно оценил талант Михаила Чехова, увиденного им впервые в роли Епиходова в «Вишневом саде». Особенно полюбил он Третьяковскую галерею, которая казалась ему родной и дружественной во враждебной Москве. Он ходил туда каждый раз, когда тоска сильно душила его.
О своих оперных увлечениях в Москве того времени Женя писал Варе Соловьевой следующее: «Слушал я дважды “Кармен”, раз в Большом театре и раз у Зимина, причем в роли Дон Хозе выступал Дамаев. Фигуркой и грацией он отдаленно напоминал всё-таки знаменитого Костальяна. Слышал Дамаева и в “Пиковой даме”. Томский был плохой и мою арию про графа Сан или Сен Жермена исполнил отвратительно. Видел моцартовского “Дон Жуана”. Вообще, таскаюсь по театрам охотно…»
На улице Дмитровка, рядом со зданием, в котором располагался Литературно-художественный кружок, Женя однажды увидел претенциозную афишу выступления футуристов с заголовком «Доители изнуренных жаб». Он купил билет. В вечере участвовали Маяковский и братья Бурлюки. Как вспоминал Шварц, небольшой и неуютный зал был неполон. Народ подобрался вялый, но явно недоброжелательный, и все участники вечера, кроме Маяковского, чувствовали это. Они эпатировали буржуа явно нехотя, им было неловко, и только Маяковский был весел. Он играл – не актерски играл, а от избытка сил. Рост, желтая кофта с широкими черными продольными полосами, огромная беззубая пасть – всё в нем казалось внушительным и вместе с тем веселым. Понравились Жене и его стихи.
Время шло, а Шварц всё не привыкал к Москве. Напротив – окончательно ее возненавидел. Одиночество душило, а новые знакомства не завязывались. В результате отвращение к лекциям, одиночество, неудержимые мечтания о будущем счастье, сознание собственной слабости и всё заслоняющая мучительная любовь привели к тому, что Женя стал опускаться. Он сказал учителю латыни, что заниматься с ним больше не будет и также распрощался с университетом Шанявского. Вставал в двенадцать, лениво валялся до часу, а потом покупал в киоске газеты и тонкие журналы: «Огонек», «Всемирную панораму», «Солнце России» и другие, заодно с плиткой шоколада. Возвращался домой, валялся и читал. Потом покупал колбасы на обед, а вечером шел бродить по улицам или в оперу Зимина, куда легко было достать билеты. Иногда посещал цирк Никитиных[24].
При этом Женя мечтал о том, что каким-то чудом начинает работать, меняется коренным образом, пишет удивительные вещи и, главное – с утра до вечера, не разгибая спины. Он возвращался домой утешенный, полный надежд, давая себе торжественное обещание завтра же начать новую жизнь. А с утра начиналось всё то же самое.
