Теперь во время их совместных прогулок они иногда останавливались, Женя обнимал Милочку, а она опускала ему голову на плечо, и так они стояли молча, как во сне. Прошло много времени, пока Женя осмелился осторожно приложиться к ее губам своими – и всё. За все долгие годы его любви он не осмелился ни на что большее. Но тогда он был как в тумане от этих детских ласк, от стихов, от весны. И если бы ему сказали, что Милочка выйдет за другого, – он просто не поверил бы. Это было бы слишком страшно.
Той весной классный учитель спросил Женю без тени раздражения, не хочет ли он остаться на второй год, нет ли у него особых причин для этого. Если нет, то он предлагает ему подтянуться, иначе его не допустят к экзаменам. Женя ответил, что таких причин у него нет, и обещал взяться за учебу. Оказалось, что на педагогическом совете учителя в дружеских тонах говорили о его влюбленности и высказывали предположение, что Женя хочет остаться на второй год из-за Милочки: в женской гимназии было восемь классов – следовательно, она кончала школу годом позже Жени. В итоге Женя исправил свои отметки и приемлемо, хотя и не без труда, прошел через выпускные испытания 1913 года.
Жене выдали аттестат об окончании реального училища. Как быть дальше? Он давно решил стать писателем, но говорить об этом старшим остерегался. Считалось само собой разумеющимся, что Женя должен после среднего получить и высшее образование. Но куда идти? Казалось бы, самым близким факультетом к избранной им профессии был филологический, но для реалиста он был невозможен из-за отсутствия в программе училища латинского и греческого языков. И как все, не знающие куда идти, Женя выбрал юридический факультет. Профессии врача и адвоката были тогда наиболее популярны среди разночинной интеллигенции, они считались либеральными и приносящими наибольшую пользу народу.
В год окончания училища, ввиду незнания латыни, Женя не мог поступить в университет. Но в Москве открылся Коммерческий институт, куда ушли лучшие профессора университета после репрессий, учиненных министром просвещения против революционного студенчества[18]. Родители решили послать документы старшего сына в Коммерческий институт, а затем Женя с отцом приехали в Москву. Приехав туда, они выяснили, что в институт Женя «не принят за отсутствием вакансии». В результате было решено, что он будет жить в Москве, слушать лекции на юридическом факультете в университете Шанявского[19] и готовить гимназический курс латыни, которую должен будет попытаться сдать в декабре при Московском учебном округе.
«В Москву мы приехали вечером и остановились на Тверской в меблированных комнатах “Мадрид” или что-то в этом роде, – вспоминал Шварц. – Помещались они во втором этаже, примерно на том месте, где театр им. Ермоловой. Утром вышел я взглянуть на Москву. Чужой, чужой мир, люди, люди, люди – и всем я безразличен. Отвратительная суета, невысокие грязные дома, множество нищих, жалкие извозчики одноконные, с драными пролетками. Я спустился к Охотному ряду – грязь, грязь, и дошел до Большого театра. Вот он мне понравился…
Кажется, Малая Бронная была продолжением Владимиро-Долгоруковской, вела к Тверскому бульвару. Маленькие лавки, маленькие киношки, пивные, серый полупьяный, в картузах и сапогах, народ, вечером никуда не идущий, а толкущийся на углах у пивных, возле кино. Босяки, страшные, хриплые проститутки – тут я их увидел на улице впервые. Так вот она, столица! Вот предел мечтаний майкопской интеллигенции, город людей, из которых что-то вышло. Обман, мираж, выдумка старших. Где сорок сороков? Бедные, подмокшие на осенних дождях церквушки теряются среди грязных домов».
Ташкентский виноград, продаваемый на улицах Москвы, по сравнению с майкопским казался Жене деревянным. Взяв у отца рубль, отправился он однажды в театр, любовь к которому навсегда вошла в его сердце с детства. Но всюду все билеты были проданы – не только в Художественном театре, о недоступности которого Женя слышал и раньше, но и в театре Корша[20], и в опере Зимина[21]. Только в частном театре Незлобина[22] Жене удалось купить билет на галерку. Шло «Горячее сердце»[23]. «Хорошо, но не слишком, почувствовал я с первых же явлений, – вспоминает Евгений Львович. – Почему? Я знал, что мечта каждого актера служить в Москве. Почему же столько средних артистов ходит по сцене? Мне понравился Нелидов, но Лихачев! Какой же это Вася? Что это значит? Что за несправедливость, глупость, недоразумение?»
