«Мне в октябре 13 года исполнилось семнадцать лет, – вспоминал Евгений Львович. – Я считал себя взрослым, да, в сущности, так оно и было, если говорить об одной стороне жизни, и был полным идиотом во всем, что касалось практической, действенной, простейшей ее стороны. Поэтому, например, не хватало мне денег на месяц. Я просто не умел считать и надеялся, разбрасывая деньги по мелочам, но быстренько, что как-нибудь оно обойдется. Поэтому так же разбрасывал я время. Поэтому мне и в голову не пришло пойти в какую-нибудь редакцию или к какому-нибудь писателю, показать, что пишу, сделать хоть какой-нибудь шаг по писательской дороге, хотя уж давно не представлял для себя другой. Слабость и несамостоятельность, с одной стороны, и крайняя восприимчивость и впечатлительность, с другой, могли бы, вероятно, привести и к роковым последствиям, если бы в идиотстве моем не было бы и здоровой стороны. Например, ужас перед пьянством. Чтобы напиться, действия не требовалось. Купить водку не трудней, чем плитку шоколада. Ну, как бы то ни было, я вернулся домой невредимым, причем считал себя очень поумневшим и очень изменившимся. Но не прошло и недели, как зажил я прежней майкопской жизнью, ссорясь с мамой и братом, будто и не уезжал».
В Майкопе Женя начал занятия латынью и музыкой, к которой у него обнаружились способности. Первая вещь, которую он сыграл по нотам, был «Крестьянский танец» Шпиндлера. Месяца через полтора он уже разбирал «Fur Elise» Бетховена, потом «Сольфеджио» Филиппа-Эммануила Баха. Ко всеобщему удивлению, с этой последней вещью Марья Гавриловна Петрожицкая выпустила Женю на ежегодном концерте своих учеников весной 1914 года. Приняли его весело и добродушно, долго хлопали и удивлялись, какие успехи сделал он за два месяца. И Женя впитывал эти похвалы с особенной жадностью после московского безразличия. Московская жизнь казалась ему сном.
Четырнадцатый год семья Шварцев встретила весело, ходили ряжеными по знакомым. Женя был одет маркизом, ему напудрили волосы, и все говорили, что это ему идет. Милочка была с ним ласковее обычного, и это было для него настоящей жизнью.
Много времени он проводил в этот период в доме Соколовых. После долгих колебаний он показал Юре Соколову стихотворение «Четыре раба», скрыв свое авторство. А когда Юра сказал, что в стихотворении «что-то есть», Женя назвал автора с такой охотой, что Юра улыбнулся. И с тех пор Женя показывал ему все свои стихи. Юра обсуждал каждое стихотворение со своей обычной повадкой, начиная или собираясь начать говорить – и откладывая, пока мысль не находила наиболее точного выражения. Женя обижался, если Юра ругал его, и отчаянно, но не слишком уверенно спорил и полностью соглашался с ним, когда проходила обида.
Летом он поехал в Армавир, сдал латынь и получил документ, необходимый для поступления в университет.
Тем временем Лев Борисович принял решение уехать из Майкопа и расширить таким образом свои горизонты. «Отец по характеру неспокойный, мятущийся человек, всегда хотел перемен, – рассказывал его младший сын Валентин Львович в 1973 году. – Решил, что в Майкопе ему скучно. Тогда часто объявлялись конкурсы на замещение различных вакансий». Узнав, что в Нижнем Новгороде на постройке железной дороги нужны врачи, он вскоре получил назначение врачом при кессонных работах[25]. Было решено, что старшие и Валя уедут в Нижний, а Женя на лето останется у Соловьевых. Так и поступили.
«И вдруг объявлена была всеобщая мобилизация, – вспоминал о лете 1914 года Евгений Львович. – Улицы заполнились плачущими бабами, казаками, телеги, как во время ярмарки, заняли всю площадь против воинского присутствия. Пьяные с гармошками всю ночь бродили по улицам. Многие из знакомых вдруг оказались военными, впервые услышал я слово “прапорщик”. В мирное время ниже подпоручика не было чина в армии… Пришло письмо от папы. Его нижегородская служба оборвалась. Он был назначен по мобилизации в войсковую больницу Екатеринодара».
Женя еще не мог представить себе, что спокойнейшей майкопской жизни с тоскливым безобразием праздников, с унынием плюшевых скатертей пришел конец. Но вот к вечеру ясного дня закричали на улице мальчишки-газетчики. В тот день они бесплатно раздавали цветные квадратики бумаги, на которых напечатаны были всего четыре слова: «Германия объявила нам войну».
Вскоре всё уже было окрашено войной. То, что совершалось вокруг, не воспринималось как настоящая жизнь, и у Жени появилось новое обоснование для своей бездеятельности – когда кончится война, тогда он и начнет жить и работать, а пока… Но когда его оставшиеся в живых несчастные ровесники приходили в сознание, то часто оказывалось, что жить уже поздно.
Ошеломленный войной, Женя отправился к родителям в Екатеринодар, и на расширенном семейном совете было решено, что на новый учебный год он и его двоюродный брат Тоня поедут вместе в Москву поступать в Императорский университет на юридический факультет.
