Я, кажется, хорошо вел себя летом? Я не помню, чтобы мы ссорились особенно. А если ссорились, то выругай меня, только поскорей, и, ругаясь, опиши майкопскую жизнь вообще. (Кстати, пришли мне бандеролью несколько номеров “Майкопского эха” с отделом “Местная жизнь”. Очень прошу.) За Майкоп сейчас я бы отдал полцарства, всё царство, Брехаловку только себе. Ужасно хочется видеть вас, Соловьевых, и провести время в зале, у рояля, даже с риском быть придавленным подушкой и защекоченным насмерть. Что имеем, не храним, потерявши, плачем. Всегда особенно хочется в Майкоп, когда нельзя, а когда в Майкопе, хочется уехать. Впрочем, насчет последнего вру.
Ты знаешь, конечно, от Лели, что Матвей Поспелов живет теперь со мной и Левкой. Живем дружно, пока не ссоримся еще. Хозяйка у нас антик. Льстива до слез. Увидела у меня на подбородке прыщик и говорит: “Как вам идет эта родинка, Евгений Львович”. Я сделал вид, что это действительно родинка и убежал смеяться к себе в комнату. Она всё добивалась узнать, не еврей ли я, и узнав истину, останавливает дочку, когда она громит жидов басом. Дочке около тридцати. Вес неприличный. Ходит дочка целый день в капотике, с открытой шейкой. Капотик коротенький, и поэтому мы наверное знаем, что у дочки голубые чулки, и одна подвязка безнадежно потеряна, ибо на правой ноге чулок регулярно болтается весь в морщинах у самого башмака. Башмаки серые от жажды ваксы и расстегнуты. Дочка кричит всегда басом и всегда сердится. Сейчас я слышу, она орет матери: “Я не отрицаю, что самоеды не моются”. Вообще она талант. Когда я достигну ее веса, то всякий сможет сказать, глядя на меня: “Вот зарабатывает, должно быть, обжора”. На днях она влетела в комнату, и у нас произошел такой диалог.
– Простите, я по делу влетела. У вас есть отец и мать? То есть есть, конечно. Я хотела сказать – живы?
– Да.
– Так живы? А то один идиот говорит, что у кого там если мать умерла или отец, так какой-то дурак купец дешево комнату сдает. Живы, значит?
– Живы, живы.
– Очень жалко, до свидания.
Я ужасно испугался…
В университете я бываю (именно – бываю), но до Рождества экзаменов сдавать не буду. То-то и оно…
Слушай. Я кончаю письмо, ибо пора идти обедать. Я только в том случае буду сохранять дружеские отношения с тобой, уважаемая держава, если ты немедленно ответишь мне на это письмо. Вспомни, как аккуратно я отвечал тебе в первый год своей жизни здесь. Вспомни – и учись. Ты даже не поздравила меня с днем рождения! А я – я послал тебе коробку конфет. Немедленно поздравь (лучше поздно, чем никогда) и напиши, хороши ли конфеты. Вообще пиши, пожалуйста. Леле напишу, сейчас тянут обедать. Мой адрес просто Филипповский переулок. Без “Арбат”. Это лишнее. Ну, au revoir.
Е. Шварц».
При всей веселости и бодрости тона в переписке, учеба и лекции по юриспруденции по-прежнему нисколько не вдохновляли Женю. Он тосковал по Майкопу и писал туда друзьям: «Вартан, Варя и Леля! Когда цветок оторвешь от родной почвы – он умирает. Шлите же, шлите мне майкопское эхо с местной жизнью…» Последним свиданием с Майкопом стало для Шварца Рождество 1916 г. Все последующие встречи с городом детства происходили только во снах.
«Уезжал я из Майкопа на рассвете, – вспоминал Евгений Львович в 1950-х. – Чуть морозило. Город казался мне синеватым. Проехал я мимо армянской церкви, мимо длинного белого дома Оськиных[28]. Мне казалось смутно (я не любил верить печальным предчувствиям), что в Майкоп не вернуться мне больше. Так и вышло, я не был в Майкопе с тех пор, а если и поеду когда-нибудь, то увижу совсем другой город. Даже аллеи в городском саду обвалились, подмытые рекой. Так я увидел в последний раз Майкоп».
А вскоре настал день, когда Женя в последний раз увидел и Юру Соколова.
В Москве он поселился во втором семестре далеко от центра города, в одном из Павловских переулков за Серпуховской площадью. Он почти наугад отправил письмо Юре: «Петроград, Юрию Васильевичу Соколову». Ответ не заставил себя долго ждать. Письмо оказалось длинным и интересным. Юра с обычной сдержанностью рассказывал о своих делах в школе Общества поощрения художеств. Рассказывал, как войдя в класс, Николай Рерих сказал: «Продолжайте, продолжайте, я только посмотрю, как Соколов». И Женя радовался, читая письмо, по двум причинам: что у Юры так удивительно идут дела и что он ему об этом рассказывает. Женя знал, что, кроме него, Юра никому не напишет о своих делах.
