За время, проведенное им в этот раз в Екатеринодаре, Женя особенно сблизился с Тоней. Они встретились так, как будто это случилось впервые, и подолгу говорили. Женя показал кузену свои стихи, поразившие его своей бесформенностью, но чем-то его задевшие. Тоня написал на них такую пародию: «Стол был четырехугольный, четыре угла по концам. Он был обит мантией палача, жуткой, как химеры Нотр-Дам». Всё это было очень похоже на Женин стиль, особенно описание стола. И всё же он упорно доказывал, что пишет по-своему, что таково его понимание музыки. На этой почве между ними наметилась дружба, хотя Женя с присущей ему нетерпимостью не принимал многого из высказываний Тони. Тем не менее он обратил внимание на то, что Тоня всегда говорит умно, не боясь пользоваться книжными оборотами, и в целом гораздо образованнее Жени, с чем приходилось считаться.
И вот Женя снова поехал в Москву, о которой до сих пор вспоминал с ужасом. Но теперь всё было иначе. «Белые здания вокзалов Курской дороги уже не казались мне чужими, – вспоминал Шварц. – Я ехал в студенческой форме, с Тоней. Вагон был полон студентами, всё больше Коммерческого института, в большинстве грузинами и армянами. Все познакомились друг с другом, и главное московское горе – одиночество – теперь не грозило мне». Вскоре после прибытия Женя получил подтверждение о зачислении его на юридический факультет Московского университета. Впрочем, с первого же дня он возненавидел свой факультет с его дисциплинами. Студенты показались ему дураками и ломаками. Московская среда снова напомнила о себе своей чужеродностью. После монашеской интеллигентской майкопской среды эта и пугала, и удивляла Женю. Но, легкая, практичная, трезвая и веселая, она «шла по московским оживленным улицам с театрами миниатюр, ресторанами, тумбами с афишами, польскими кофейнями и спекулянтами».
В университете Женя больше всего пользовался правами и преимуществами предметной системы, благодаря которой никто не интересовался, бывает он на занятиях или нет. Всё чаще он не бывал – а однажды в припадке тоски отправился вечером на Николаевский вокзал, не зная расписания, наугад. Он знал, что поезда в Петроград отходят по вечерам, – и в самом деле через час он впервые в жизни ехал по дороге, столь знакомой ему впоследствии, повидать Милочку, побывать на ее именинах, чтобы снова разбудить ее чувства к себе. Она ведь снова не знала, любит ли она Женю.
В Петрограде в это время из близких ему людей жили Соловьевы и Юра Соколов. Юра немедленно отправился показывать другу город, своеобразие которого Женя сразу ясно почувствовал. Они дошли до спуска к Неве с китайскими зверями и сели на пароходик, который довез их до пристани у Сенатской площади. И Женя почувствовал, что этот город не чужой, что он принимает его.
Вечером они пошли к Соловьевым, в гостях у которых сидела Милочка. Она всё постукивала носком башмачка, всё думала о чем-то и улыбалась своим мыслям. И Женя снова начал терзаться. Юра Соколов карандашом нарисовал Милочку, сидящую за столом со своей неопределенной улыбкой и шапкой вьющихся волос, и Женю – худого, угнетенного и мрачного, глядящего из угла комнаты на Милочку и явно старавшегося понять, о чем она думает. Рисунок этот ужаснул Женю до того, что он даже хотел разорвать его.
В любви своей он дошел до странного состояния. Он отчетливо видел все недостатки Милочки, был беспощаден к ней, и внутренний голос говорил ему: «Сейчас она даже некрасива. Смотри! То, что она говорит, не слишком умно. Слушай! Она не понимает того, что понимаем мы. Она не очень хорошо играет на рояле. Играя, она открывает рот, не разжимая губ. Это не слишком красиво». Женя с удивлением заметил однажды, что любит Милочку для себя. Ему легче было бы пережить ее смерть, чем измену. Он никогда не жалел ее (странно было бы жалеть бога!), а любил свирепо и бесчеловечно. Но то, что в других Женю разочаровало бы, вызывало только боль, когда он замечал это в Милочке. Поездка в Петроград оказалась мучительной. У Милочки бывал Третьяков, тот самый юнкер, которого Женя ненавидел в Майкопе. На этот раз у него были поводы для ревности, и он по своей слабости переживал это чувство открыто, не скрывал его.
В Петрограде было тогда много магазинов с вывеской «Цветы из Ниццы». Женя купил букет хризантем и 16 сентября 1914 года, в день именин Милочки, пошел к ней вечером и принес ей эти цветы. В тот день они поссорились, и, придя в ужас и отчаяние от невозможности понять новую, петроградскую Милочку, как не понимал он за год до этого Милочку майкопскую, Женя выхватил из вазы растрепанные большеголовые цветы, бросил на пол и растоптал. И Милочка сказала дрогнувшим голосом: «Вот так у нас и будет. Всё, что ты мне отдаешь, ты потом растопчешь». Так, во мгле и тумане, провел Женя дней десять и вернулся в Москву. Взбудораженный, ошеломленный, он чувствовал себя еще дальше от московского круга знакомых.
