Не вызывает, однако, сомнения, что за своей будущей женой Шварц ухаживал как истинный романтик и литератор. «Помню, через несколько дней после нашего знакомства Женя навестил меня дома, в Нахичевани подле Ростова, – рассказывала Гаянэ Халайджиева. – Я была больна и горевала, что не поправлюсь к премьере “Пира”. А Шварц уселся на подоконник и тихонько стал рассказывать мне про какие-то подушкины ноги. Это был услышанный мной от Шварца, нигде не записанный, устный рассказ.
У мальчика лет в шесть-семь умерла любимая мать. Остался он с отцом, доброй бабушкой и злой мачехой. Но отец уходил на работу, бабушка куда-то уехала, и он, днем обиженный мачехой, шептал по вечерам про свои обиды небольшой подушке, наволочку которой вышивала его мать. Мальчику казалось, что подушка умеет слушать и понимать его, и, главное, утешать, обнадеживать, что вот вырастет он умным, здоровым, добрым и что скоро приедет бабушка…. И он засыпал успокоенный и счастливый. Но как-то раз, в сердцах, мачеха отняла у мальчика подушку и вышвырнула в окно. А за окном был сад, под окнами пролегала канавка, и подушка упала в нее. Мальчику было строго запрещено приносить подушку в дом. И теперь он только видел сверху, из окна, как она мокнет под осенними дождями, как засыпают ее летящие с деревьев листья…
А весной вошла в комнату дворничиха, тетя Нюша, и громко сказала: “Сереженька, вот подушечку, вашу пропажу, верно в окно выронили, я в канавке подобрала, по наволочке узнала. Мама твоя вышивала, мне рисунок показывала. Я подушку высушила, наволочку выстирала и тебе принесла. Береги материнскую память, сынок”. И тетя Нюша ушла. А мальчик спрятал подушку. Но в ту ночь приснилось ему, что не будь тети Нюши, всё равно пришла бы к нему на своих ножках подушка. Они специально для этого выросли бы у нее. Она бы на своих ножках и пришла бы… А утром, проснувшись, он увидел – приехала бабушка и скоро увезла его с собой. В поезде он пытался рассказать ей про подушкины ноги, а она смеялась в ответ. Хлопотала о чем-то, просила проводника принести чаю с лимоном, давала ему конфет и, подтолкнув к окну, сказала: “Гляди, вон оно”. И он увидел море, увидел впервые, оно такое огромное, голубое, сверкало на солнце…
Я тогда еще мало знала Евгения Львовича. Но помню, что подушкины ноги меня взволновали, согрели душу, как-то утешили. И я быстро поправилась».
Тем временем осенью 1919 года наступление Вооруженных сил Юга России на Москву было остановлено, и белые, продолжая упорно сражаться, медленно, но неуклонно стали отступать на юг. 26 декабря (по старому стилю) части 1-й Конной армии под командованием Буденного с боем заняли Ростов-на-Дону. Перед уходом белых из города Павел Вейсбрем с родителями, весьма состоятельными людьми, покинул Россию и уехал в Париж. Но жизнь «Театральной мастерской» продолжалась, несмотря на то что город жил трудной, совсем не сытой жизнью. Самодельные буржуйки, в которых едва тлел сырой штыб – угольная пыль – были обычным предметом интерьера почти в каждом доме.
Как писал Шварц в своих дневниках, в 1920 году театр «Театральная мастерская» захватил известный в Ростове только что национализированный особняк Черновых на бывшей Садовой улице, не без участия хозяев. Их дочь Белла Чернова, ее муж и брат мужа были артистами театра. Старики Черновы забились в одну комнату в глубине здания. Зал черновского особняка, большой для богатого дома, был превращен в крошечную театральную залу. Члены «Театральной мастерской», случайно встретившиеся, едва вышедшие из юношеского бесплодного, несамостоятельного бытия, вдруг стали профессиональными актерами, чему сами не верили, а мастерская неожиданно получила статус государственного театра. Впрочем, зарплата, которую получали актеры и сотрудники театра, была столь призрачна, что почувствовать себя в полной мере театром им было трудно. Театральные критики, растерявшиеся в новых условиях, тоже не могли их уверить, что они существуют как театр.
«Самым значительным подтверждением факта нашего существования был хлеб, – писал Шварц. – Внизу, в высокой сводчатой комнате черновского особняка, нам раздавали наш хлебный паек… Театр давал нам крошечную зарплату, право обедать в столовой и этот хлеб. И постепенно, постепенно реальность его существования утвердилась именно этими фактами. Во всем остальном было куда меньше основательности. Вряд ли у нас были какие-нибудь театральные вкусы и верования»[38].
