После отъезда Вейсбрема в «Театральной мастерской» остались два режиссера – Любимов и Надеждов… «На редкость разными людьми были наши режиссеры, – вспоминал Шварц. – Любимов, вышедший из недр Передвижного театра, был нервен до болезненности, замкнут, неуживчив, молчалив и упрям. Тощенький, большелобый, в очках, смертельно бледный, сидел он на репетициях в большом черновском кресле, сжавшись, заложив ногу за ногу. По нервности он всё ежился, всё складывался, как перочинный ножик. Добивался он от актеров того, чего хотел, неотступно, упорно, безжалостно. Только не всегда ясно, по своему путаному существу понимал он, чего хотел. Второй режиссер – открытый, живой красавец Аркадий Борисович Надеждов. Этот играл и в провинции, и с Далматовым, и у Марджанова, от которого подхватил словечко “статуарно”. Работал Надеждов и у нас, и в полухалтурном театре (кажется, называли его “Свободный”), и ставил массовые зрелища в первомайские или октябрьские дни… Он внес в Театральную мастерскую веселый, легкий дух профессионального театра. На так называемых режиссерских экспозициях был он смел и совершенно беспомощен. Нес невесть что. А ставил талантливо. Не было у него никакой системы, нахватал он отовсюду понемногу – это сказывалось в его речах. Но вот он приступал к делу. Его красивое лицо умнело, становилось внимательным. Любовь к театру, талант и чутье помогали ему, а темперамент заражал актеров. Как это ни странно, но столь непохожие друг на друга режиссеры наши никогда не ссорились. Впрочем, Надеждов был уживчив, да и вряд ли считал Мастерскую основным своим делом. Чего же тут было делить ему с Любимовым?»
Надеждов поставил в «Театральной мастерской» пьесы «Гондла» Гумилева и «Иуда – принц искариотский» Ремизова, а главными режиссерскими работами Любимова стали «Гибель “Надежды”» Гейерманса и старинный французский фарс «Адвокат Патлен». Пятым, а вместе с тем и первым по времени выпуска был «Пушкинский спектакль», с которого театр начал свою жизнь в качестве государственного. Туда вошел без изменения перенесенный из «Вечера сценических опытов» «Пир во время чумы», в то время как «Моцарт и Сальери» был поставлен заново. Между двумя этими пьесами Антон Шварц и Гаянэ Холодова читали стихи. От постановки к постановке участники труппы привыкали к тому, что их мастерская – настоящий театр.
«Театральная мастерская как сценическое начинание, по-видимому, произвела на меня впечатление крайне нестойкое, – вспоминает Моисей Янковский, попавший в Ростов в 1920-м. – Я видел там, и не по одному разу, “Адвоката Патлена” и “Гондлу” Гумилева. Игровая сторона старинного французского фарса показалась мне наивной, в тяжеловесной “Гондле” мне более всего запомнилось звонкое чтение броских стихов:
Я слышу и сейчас, как скандировались эти стихи. И думается, что в этой пьесе больше всего привлекли театр возможности “чтецкой” трактовки весьма напыщенного произведения».
Поразительное впечатление произвела на Янковского сама труппа театра. Это впечатление было обусловлено не тем, что в труппе собрались яркие люди, а исключительной интеллигентностью ее состава. «Денег явно не было, – продолжает Янковский. – Еды – тоже. Кусок сала и бутылочка спиртного, принесенные гостем, создавали настроение, близкое к банкетному. За столом было молодо и беспечно. Антон читал стихи. Женя рассказывал невероятные истории и изображал “собачий суд”. Не знаю, было ли это его изобретением, но суд был сделан чертовски талантливо. Суть номера, продолжавшегося минут десять, заключалась в том, что лаем на разные голоса он передавал весь драматизм судебного процесса: обвинительный акт, уныло зачитываемый секретарем, речи судьи, прокурора, защитника, свидетелей, наконец, самого обвиняемого. Подсудимый жалко скулил под грозное рычание прокурора.
Выдумка Шварца была неистощима. В разные вечера он менял подробности суда. Он создавал все новые и новые обстоятельства дела. И хотя не произносилось ни слова, можно было понять, что подсудимый – воришка, притворщик, что судья – бурбон, прокурор – зверь, что адвокат льстит судьям и неловко выгораживает подзащитного. Фантазия его в этом курьезном спектакле работала без устали, а “язык” героев поражал точностью подслушанных собачьих интонаций».
