О Наппельбаумах стоит сказать отдельно. Две дочери замечательного фотографа Моисея Наппельбаума, Ида и Фредерика, писали стихи и занимались в семинаре Гумилева в Доме искусств. После его гибели участники семинара, а потом и литераторы, не имеющие отношения к поэтическому семинару Гумилева, по понедельникам начали собираться на квартире у Наппельбаумов. Свои стихи на этих собраниях читали по кругу все присутствующие, и эта традиция оставалась неизменной до тех пор, пока существовал наппельбаумовский салон (примерно до 1925 года). Шварц бывал и здесь, став таким образом участником не только прозаического, но и поэтического молодежных кругов.
Итак, вскоре после описанных событий, в том же 1922 году, Шварц был принят на работу секретарем Корнея Чуковского, с которым он недавно познакомился в Доме искусств. Сорокалетний Чуковский к тому времени был уже литературным мэтром – критиком, лектором и переводчиком. Эссе Шварца «Белый волк», посвященное Чуковскому, блестяще и с изрядной долей язвительности показывает силу личности и глубинное одиночество его тогдашнего шефа. Вот как пишет Шварц о Чуковском: «Человек этот был окружен как бы вихрями, делающими жизнь вблизи него почти невозможной. Находиться в его пределах в естественной позе было невозможно, – как ураган в пустыне. Кроме того, был он в отдаленном родстве с анчаром, так что поднимаемые им вихри не лишены были яда. Я, цепляясь за землю, стараясь не щуриться и не показывать, что песок скрипит у меня на зубах, скрывая от себя трудность и неестественность своего положения, пытался привиться там, где ничего не могло расти. У Корнея Ивановича не было друзей и близких. Он бушевал в одиночестве без настоящего пути, без настоящего языка, без любви, с силой, не находящей настоящего, равного себе выражения, и поэтому – недоброй. По трудоспособности трудно было найти ему равного. Но какой это был мучительный труд! На столе у него лежало не менее двух-трех-четырех работ <…> Он страдал бессонницей. Спал урывками. Отделившись от семьи проходной комнатой, он часов с трех ночи бросался из одной работы в другую с одинаковой силой и с отчаянием и восторгом».
Шварц по просьбе Чуковского приходил к нему рано утром и в своем обожании литературы старался угадать каждое выражение его глаз. За несколько дней он научился понимать признанного жреца этой далекой и недоступной, как ему казалось, литературы. «Показывая руками, что он приветствует меня, прижимая их к сердцу, касаясь пальцами ковра в поясном поклоне, он глядел на меня, прищурив один свой серый прекрасный глаз, надув свои грубые губы, – с ненавистью», – описывал Шварц утреннее приветствие Корнея Ивановича, не слишком обижаясь на своего начальника. Затем Корней Иванович спешил дать ему поручение, и Шварц шел то в Публичную библиотеку, то к кому-нибудь из историков литературы.
«Пожалуй, основная и непременнейшая обязанность секретаря или помощника заключалась в том, чтобы разделять все умственные увлечения моего отца, – вспоминал Николай Чуковский, – будь то увлечение детским языком, или текстами Некрасова, или тайнописью Слепцова, или искусством перевода, или Блоком, Ахматовой, Репиным, Маяковским. Секретарь служил для моего отца первой проверкой всего, что он писал: он читал ему свои наброски и черновики и жадно следил по его лицу, какое это производит впечатление. Таким образом, секретарь прежде всего был собеседник, на котором проверялись мысли. Все остальные обязанности секретаря – ходить с поручениями в издательства, доставать нужные книги в библиотеках, подходить к телефону, надписывать и заклеивать конверты – носили третьестепенный характер. Естественно, что секретарь должен был быть человеком, мнение которого отец мог уважать. Если секретарь не любил литературу, оказывался невосприимчивым к ней, он долго не удерживался. Зато человеку пытливому, истинно литературному секретарство у моего отца давало образование, которого не мог дать университет».
Иногда для Шварца находилось занятие в пределах кабинета, и тогда он садился за маленький столик с корректурами. Корней Иванович посвятил его в нехитрое искусство вносить правки в гранки, ставя знаки на полях и в тексте. Когда через две-три строчки Шварц зачитывался тем, что надлежало проверять, бывало, что у них завязывались разговоры о литературе. Но, как вспоминал Шварц, среди разговора Корней Иванович, словно вспомнив нечто, вдруг мрачно уходил в себя, прищурив один глаз. Впрочем, и до этого знака невнимания, говоря с секретарем, он жил своей жизнью.
Если дела требовали, чтобы Корней Иванович оторвался от письменного стола, то он, полный энергии, выбегал из дому и мчался к трамвайной остановке. Он учил Шварца всегда поступать именно таким образом: «Если трамвай уйдет из-под носу, то не по причине вашей медлительности».
