Организованные им вечера в Доме искусств Шварц вел как режиссер, конферансье, актер и автор одновременно. Он придумывал пародии на авантюрные фильмы, давая им захватывающие названия типа «Фамильные бриллианты Всеволода Иванова», а также на произведения классиков. Порой Шварц обыгрывал в своих пародиях характерные черточки окружающих людей, присутствующих в зале. Однако, как вспоминал Михаил Слонимский, сердиться на Шварца было невозможно, и даже легкоранимый Зощенко не обиделся, когда Шварц дал ему роль Жевакина, как «большому аматеру со стороны женской полноты» в пародийной постановке «Женитьба Подкопытина».
«Римский профиль», отсутствие двух верхних передних зубов, тремор рук и исключительная худоба при довольно высоком (1,86 м) росте определяли портрет Шварца в Петрограде того времени. За неимением другой одежды и обуви он носил широкое и плоское английское кепи с наушниками, гимнастерку, обмотки и красноармейские башмаки. Курил дешевые папиросы.
Тем временем наступила суровая зима и пришли двадцатиградусные морозы. По ночам замерзала вода в графинах. Сотрудники труппы купили дров на театральные деньги и топили высокие чугунные буржуйки. На трубах они подогревали сыроватый черный хлеб и ели. Обеды готовили также коммуной, и Шварц, после долгого промежутка времени, обедал каждый день. Кроме того, в пустующей кухне они топили огромную плиту и, замесив на воде тесто, пекли прямо на плите лепешки. На Кузнечном рынке покупали на обед крупу, чаще всего ячневую, репу и картошку. Дрова, еда, горячий чай – всё это радовало, как может радовать только в голодные и холодные годы.
Скоро они нашли приработок в «Живой газете»[46] Роста. В страшные морозы они ездили по клубам. В одном из них им дали архив находившегося раньше в этом доме банка, чтобы топить буржуйку. Топливо добывали по-разному – иногда по ночам приходилось разгружать вагоны с дровами, получая за это часть груза. Бывало, что дежурные мужчины труппы приходили на Аничков мост и, вооруженные веревкой с привязанным к ней тяжелым острым наконечником, ждали приближения плывущего бревна. Если вода его приносила, то нужно было прицелиться и всадить в него наконечник. Если это не удавалось с первой попытки, приходилось бежать на другую сторону моста или к следующему мосту по течению реки и повторять попытку. В случае успеха бревно вытягивали и несли домой сушить.
Театр готовился к открытию сезона, а Евгений чувствовал продолжающееся внутреннее неблагополучие. Ему казалось, что актерство губит его жизнь. Шварц писал, что его одолевали мечты, «такие нелепые, как вся моя тогдашняя жизнь… Например, мечтал я, чтобы театр сгорел и премьера не состоялась. Да еще как мечтал! Я подолгу обдумывал, как поджечь это многокомнатное и ненавистное здание».
Тем временем афиши были выпущены и билеты с легкостью расходились. 8-го января 1922 года состоялась петроградская премьера «Гондлы». «Открытие театра на Владимирском представляет собою акт прекрасной отваги, – писал Михаил Кузмин. – Действительно, приехать из Ростова на Дону с труппой, пожитками, строголитературным (но не популярным) репертуаром, с декорациями известных художников, без халтурных “гвоздей”, могли только влюбленные в искусство мечтатели. Но мечтатели, полные энергии и смелости». Кузмин особо выделял исполняющего главную роль Антона Шварца, «с большой лирической задушевностью и элегантной простотой»[47] произносившего стихи.
Следующей постановкой труппы в Петрограде был «Адвокат Патлен». После классической и строгой исполнительской манеры «Гондлы» «зрители увидели балаган – театр движения, трюков, “курбетов”, скачков, неожиданностей, отчаянного рева и столь же отчаянного хохота»[48]. Успех был несомненным. Труппа подружилась с Кузминым, который посвятил «Театральной мастерской» три рецензии и в статье, посвященной «Трагедии об Иуде», выделил Евгения Шварца в роли Пилата.
Потом ставили какую-то крошечную пьеску Леонида Андреева, в которой также играл Евгений. Репетировали в пальто – так было холодно. Когда после репетиции в сумерках актеры вышли на полумертвый Большой проспект, то Шварц вспомнил, как увидел этот проспект впервые, как вздрагивала красная молния по стене кинотеатра, и тоска охватила его. «Унылый театр, унылая роль, пустая душа, даже музыка для меня как бы распалась на составные части, не затрагивала, как чужая, – вспоминал Евгений Львович свои впечатления того времени. – И даже мучения моих прошлых лет показались прекрасными рядом с сегодняшней пустотой».
Дальнейшие театральные постановки не состоялись, потому что все доходы театра шли на отопление промерзшего здания и жить стало не на что. Вода в пожарной бочке на сцене превратилась в глыбу льда. В марте, с появлением весеннего солнца, в зрительном зале стали подтаивать замерзшие стены, вода хлюпала под ногами, зрителям было неуютно и они уходили с представлений, обещая вернуться и досмотреть спектакль летом.
