По сути, со времени близкого общения с Корнеем Чуковским начался переход Шварца от актерской работы к литературной. Николая Чуковского, с которым он очень дружил, Шварц часто спрашивал о том, выйдет ли из него писатель. Николай отвечал уклончиво и однажды сказал: «Не знаю. Писателя всё время тянет писать. Посмотри – отец всё пишет, всё записывает, а ты нет». И в самом деле, Евгений никак не осмеливался начать писать… «Он был рожден изобретателем, он мог заговорить только своим голосом, ни у кого напрокат не взятым, – писал Михаил Слонимский о поисках Шварцем своей стези. – Может быть, поиски казались ему иногда бесплодными, и это мучило его. Может быть, иногда он терял уверенность в себе, в своем будущем, в том, удастся ли ему совершить в литературе то, что виделось только в тумане. Мы были уверены в нем, а он, возможно, сомневался».
В июне 1923 года Шварц уехал погостить к отцу в Донбасс и распрощался с Корнеем Чуковским. В поездку он пригласил Михаила Слонимского как самого близкого из «серапионов». Друзья отправились на соляной рудник имени Либкнехта под Бахмутом (позже Артемовск), где в то время работал Лев Борисович.
«Нищий, без всяких планов, веселый, легкий, полный уверенности, что вот-вот счастье улыбнется мне, переставший писать даже для себя, но твердо уверенный, что вот-вот стану писателем, вместе с Мишей Слонимским, тогда уже напечатавшим несколько рассказов, выехал я в Донбасс, – вспоминал Шварц. – Весна была поздняя. Несмотря на июнь, в Ленинграде (тогда Петрограде) листья на деревьях были совсем ещё маленькие… Дорогу не помню. Помню только, как наш поезд остановился на крошечной степной станции Соль, в двенадцати верстах от Бахмута. Мы вылезли. Нас встретил папа, которому в те дни было сорок восемь лет. Его густые волосы были подернуты сединой. Бороду он брил, так как она и вовсе поседела, но усы носил – их седина пощадила. Я с удовольствием издали еще, высунувшись в окно, узнал стройную, высокую, совсем не тронутую старостью отцовскую фигуру. Мы не виделись с осени 1921 года. Он мне очень обрадовался. Приезд Слонимского, о котором я не предупредил, его несколько удивил, но даже скорее обрадовал, – писатель! Папа был доволен, что я приблизился к таинственному, высокому миру – к писателям, к искусству… Поэтому Миша, представитель религиозно-уважаемого мира людей, “из которых что-то вышло”, тоже обрадовал папу своим появлением у нас в доме. И вот мы сели на больничную бричку, запряженную двумя сытыми конями, и поехали на рудник. Степь еще зеленая лежала перед нами. И на меня так пахнуло Майкопом, когда увидел я дорогу за станцией. Пожалуй, тут дорога была более холмистой. Ехали мы среди травы, которую солнце еще не выжгло. Кобчики носились над степью. Всё это вижу так ясно, что не знаю, как описать… Привезли нас в белый домик, где у отца была квартира. Две комнаты и кухня…»
В одну из комнат Лев Борисович поселил гостей. Они устроились на полу, набив матрасы соломой. Позже к ним присоединилась Гаянэ, для которой в этой же комнате установили арендованную у соседей железную кровать.
«Я был принят радушно, как один из приятелей сына, как этакий чеховский Чечевицын (Шварц не преминул назвать меня так, знакомя с родителями), – вспоминал Слонимский. – Лев Борисович Шварц, из старых земских врачей, по специальности хирург, словно сошел со страниц чеховского рассказа, и под стать ему была дородная, приветливая жена его, Женина мать Марья Федоровна. Всё в них было прелестно чеховское, и “Чечевицын” прозвучал естественно и непринужденно».
На следующий день после заселения Лев Борисович повел их на рудник. Вместе они обошли весь поселок, сверкающий белизной мазанок, изобилующий вишневыми деревьями, растущими в палисадниках, и подсолнухами, пробивающими себе путь вдоль дорог. Получив все разрешения, они спустились в шахту, где перед ними предстало белоснежное царство соляных выработок, настоящий мир Снежной королевы в его ослепительной арктической красоте.
Когда пришло время возвращаться в Петроград, произошло событие, которое, как вспоминал Шварц, перевернуло всю его жизнь. Слонимский отправился в Бахмут, чтобы забронировать билеты на обратный поезд. Заодно он решил завязать связь с местными литераторами и зашел в редакцию газеты «Всероссийская кочегарка». В редакции Слонимского встретил белокурый молодой человек, сидевший за секретарским столом. Слонимский представился литератором из Петрограда и сказал, что хотел бы познакомиться с местными литераторами. Симпатичный молодой человек выслушал его и попросил подождать, пока он сообщит редактору о его визите.
