Профессора Хайлова привело в ярость то, что молодой директор ХМИ открыто игнорировал его замечания. Распоряжения Евнея Арыстанулы он воспринял как выпад против него лично и во всеуслышание объявил, что его эксперименты — сплошное дилетанство и скоро позорно провалятся. В своих очередных жалобах на имя президента Академии наук М. И. Хайлов писал, что, «не отдающий отчета своим действиям всего-навсего кандидат наук поставил перед коллективом института непосильную задачу, чтобы скорее получить докторскую степень, при этом ни с кем не считается…». В пылу полемики, как правило, высказывается много разных обвинений, а здесь маститый оппонент разбивал своего противника сильной демагогической логикой, доказывая, что сам директор ХМИ, человек, ни одного дня не работавший на производстве, не просто недооценивает — он не понимает важности его, Хайлова, исследований по усовершенствованию существующей технологии выплавки стали и чугуна, а это, кстати, обещает настоящий переворот в металлургии. Причина его противодействия — сугубо эгоистические амбиции, стремление поставить свое «я» выше интересов науки…
Конечно, Евней Арыстанулы и его сподвижники старались дать соответствующий отпор необоснованным обвинениям старого профессора и всех тех, кто его поддерживал в этой все более разгорающейся распре. Но скандал нарастал, как снежный ком, и выплеснулся за пределы института. Жалобы дошли не только до руководства Академии наук, но и до райкома, и до обкома партии. А жалобы, понятно, надо рассматривать. Это было железным правилом тех времен. Тем более жаловался известный ученый, действительный член Академии наук Казахской ССР. Второе лицо, подписавшее эти письма-доносы в вышестоящие инстанции, — тоже не рядовой сотрудник, а заведующий лабораторией электрохимии того же института, кандидат технических наук, член партии и участник Великой Отечественной войны П. Л. Холод. А под иными жалобами были подписи десятка человек, все они были из той группы, которую привел сюда сам М. И. Хайлов с Урала. В общем, они ополчились на директора ХМИ дружно и очень активно…
Комиссий, проверявших деятельность ХМИ, поступки его директора «с диктаторскими замашками» было не счесть: из райкома, горкома партии, иногда из самого обкома. Партийные органы держали под контролем каждый шаг Букетова: кого он принимает на работу, кого увольняет, как расходуются государственные средства. И конечно, по каждому пустяку велось расследование… На все надо было давать ответ в письменном виде, писать объяснительные не на одну-две, иногда на десятки страниц. Некоторые комиссии, более солидные и с большими полномочиями, устраивали публичный разбор почти на целый день. Такие собрания нередко заканчивались ночью. Хочешь не хочешь — всем участникам приходилось высказываться. В результате сотрудники института на следующий день смотрели друг на друга как на врага, подолгу не разговаривали, даже не здоровались. Не обошлось без оскорблений. В общем, кто-то, как всегда, мутил воду. Разборки, кроме вреда, никому ничего не приносили. От них все устали. Особенно Евней Арыстанулы. Он уже плохо ориентировался в том, что происходило в институте, не мог сосредоточиться на исследованиях. К тому же собственные неудачные опыты вовсе его обескуражили, и порою ему казалось, что хайловская группа абсолютно права, обвиняя его в том, что он пошел в науке не тем путем.
Не случайно сказано: «Беда беду накликает». Но коли пришла беда, крепись, наберись терпения и выдержки. Беда и вымучит, беда и выучит.
Неудачи, начавшиеся в институте осенью 1961 года, продолжались всю зиму и лето, не давая спокойно работать Евнею Арыстанулы. И, как на зло, к этим конфликтам прибавился разлад в семье.
Вроде бы ничто не предвещало грозу. Алма разрешилась второй дочкой. Евней назвал ее Даляпраз, в память давно скончавшейся сестры отца. Она подрастала, становилась шустренькой, как Акелу, ее ласково звали — Дакенай. От ее голоса стало в доме веселее. Известно, что радость приходит в каждую семью с появлением ребенка, счастье любого шанырака — детские голоса, их беззаботный, звонкий, заливистый смех.
Евней приходил домой усталым, постоянно поздно. О неладах в институте он никогда не рассказывал дома. Алма, как женщина чуткая, догадывалась о них. Скорее всего, была отчасти информирована из доходящих до нее разговоров. Муж же теперь чувствовал себя как бы побитым. Временами у него не было даже желания поиграть с детьми, не то что общаться с женой. Хотелось завалиться в постель и отоспаться, забыть все раздоры и споры. Только сон на время снимал нервное напряжение.
К сожалению, такое невнимание стало раздражать жену, она стала допекать его упреками и слезами, лишив покоя и дома. И обстановка в семье все более накалялась…
