В начале 1962 года в кабинет директора зашел заведующий электрохимической лабораторией П. Л. Холод, как всегда, с кожаной, потертою папкой под мышкой и, сделав многозначительную мину, заявил:
— Евней Арстанович, мне не нравится поведение сотрудницы моей лаборатории 3., слишком она вертлявая и ветреная…
— Молодая ведь… — удивленно поднял голову директор.
— Так-то оно так, но слишком легкомысленная, часто судачит в рабочее время в коридоре с К. А он — семейный человек, в прошлом году я несколько дней занимался устройством в детский сад его малыша…
Евней Арыстанулы знал, что Холод человек строгих правил, по институту ходил, по-военному печатая шаг, хмурым взглядом как бы оценивая каждого встречного. И если замечал, что в коридоре кто-то устраивает шум, травит анекдоты, над которыми гогочут довольные дружки, он устраивал бедняге головомойку с назиданиями, как вести себя в общественном месте. И на этот раз, зайдя к директору, он завел разговор о том, что надо вовремя остановить двоих любезничающих молодых людей, считая их поведение аморальным. А Евней Арыстанулы с некоторых пор сам стал опасаться вести с ним разговоры наедине. Дело в том, что Порфирий Леонтьевич постоянно писал жалобы на него в вышестоящие инстанции, сочинял всякие небылицы, выставляя себя гонимым и обиженным, упрекая директора в том, что он его не уважает как человека преклонного возраста, ветерана партии и войны, публично оскорбляет. В общем, как оса, всегда вился рядом и искал куда бы вонзить свое жало.
Поэтому директор ХМИ пригласил к себе секретаря партийной организации, председателя профкома и ученого секретаря института. Холод, не ожидавший такой реакции на свое сообщение, беспокойно заерзал на стуле, покраснел, зашевелил ноздрями, как будто к чему-то принюхивался. Достав из нагрудного кармана листочек, отдал его директору. А в нем были четко зафиксированы все несанкционированные встречи двух любителей пошептаться наедине, дни, часы, минуты.
Когда все приглашенные расселись вокруг большого стола, Букетов сказал:
— Порфирий Леонтьевич, уже прошел месяц, как вы мне обещали представить письменный отчет о работе, проделанной руководимой вами лабораторией…
Холод не сразу нашелся, что ответить, стушевался, поняв, что разговор пошел по другому руслу. Лицо его стало покрываться пятнами.
— Вам ведь известно, что комиссия Академии наук, проверявшая нас в конце года, сделала очень серьезные замечания по вашей лаборатории… — продолжал Букетов.
Холод обреченно начал рыться в папке.
— Я знаю, что вы будете показывать. Там лежат ваши научные публикации. Но они меня совершенно не интересуют, так как все они десятилетней давности. Мне также известен список опубликованных вами трудов, он тоже старый. А нам нужен отчет о работе за прошлый год…
— Извините, Евней Арстанович, я зашел к вам не по этому поводу… — попытался изменить направление беседы Холод. — Я хотел предупредить вас о неблагополучном нравственном климате в институте, предосудительном поведении двух молодых людей. Мы с вами должны их поправить. Жан Тюленович, как вы думаете? — обратился Порфирий Леонтьевич к секретарю партийной организации, умоляюще глядя ему в лицо и явно надеясь на его поддержку. — Ведь мы должны воспитывать у наших сотрудников высокие моральные качества строителей коммунизма, они должны быть безупречны и в общественных отношениях, и в семье, и в быту. И я считаю с моральной точки зрения это более важным, чем выполнение ими взятых научных обязательств…
Но Жармак Тюленулы воздержался от поддержки коллеги. А Евней Арыстанулы хотел как-то вразумить этого своего рода отставного унтер-офицера Пришибеева, добровольного блюстителя порядка:
— Уважаемый Порфирий Леонтьевич, у каждого своя личная жизнь, надо ли нам постоянно совать в нее нос? Я вам советую с сегодняшнего дня прекратить свои наблюдения из-за угла и вообще не тратить драгоценное время на слежку за сотрудниками института… Лучше займитесь своими прямыми обязанностями, за это вы получаете зарплату, притом немалую. Это, во-первых. Во-вторых, годовой отчет я прошу вас сдать срочно. Скажите сейчас, при всех, когда вы его принесете?
— Я собирался еще об одной проблеме предупредить вас наедине. Но теперь приходится говорить при всех…
Холод, догадавшись, куда клонит директор, начал вести себя более агрессивно, так как знал, что лучший способ защиты — нападение, на такой случай он всегда копил компромат на директора и всех своих коллег. И теперь он готов был шантажировать настроенного против него Евнея Арыстанулы. И его понесло.
— Об этом я не могу молчать, как коммунист. Полукаров, которого вы, Евней Арстанович, притащили аж из самой Одессы, чуждый нашему обществу человек. Он постоянно клевещет на нашу советскую власть, передовую науку. Притом публично. По его мнению, в нашей стране — застой, нет условий для технического прогресса, и он часто критикует наше правительство и руководство Коммунистической партии. Кстати, об этом я и раньше сигнализировал. А вы не принимаете мер…
