— Ну хватит, аксакал, играть в прятки… — Евней Арыстанулы достал из стола несколько страниц, это была статья доцента, опубликованная в областной газете, небрежно бросил ему. — Это ваша статья?
— Моя, — ответил А. К.
— Теперь прочтите этот документ, — ректор положил перед ним отпечатанный листок, заверенный печатью и подписями. Это было официальное заключение научно-криминалистической лаборатории областного управления внутренних дел о том, что представленные руководством КарГУ пять «анонимок» и опубликованная статья в газете доцента А. К. отпечатаны на одной пишущей машинке…
А. К. пошел на попятную и признал свою вину. Стал говорить, что он очень сожалеет, просил прощения, клятвенно обещал, что больше никогда такое не повторится.
— Ваши обещания, аксакал, я уже слышал много раз. Не верить вам имею полное основание… Ваши доносы меня доконали. Честное слово, стыдно за вас. Не в том дело, что мне тяжело перенести все это и отвечать на ваши кляузы, выдуманные вами, всю эту грязь, клевету я могу вовсе забыть и простить. Но я не за себя, а за вас, за наш народ переживаю, поймите меня правильно: мы ведь не молоды, у нас есть научные звания и известность; и мы, солидные два казаха, не поделили что-то и ссоримся постоянно, нехорошо это, согласитесь, аксакал… Теперь подумайте и скажите прямо сейчас: ваши новые и старые письма я взял у секретаря партбюро, а он намерен, приложив заключение экспертизы, обсудить ваше поведение на общепартийном собрании университета. При обсуждении, конечно, коллектив разделится: часть людей поддержит вас, думаю, большинство коммунистов будут заступаться за меня… Как бы то ни было, коллектив разделится на два лагеря, начнется перепалка. Самое обидное, пострадает наша работа, которой мы с вами отдаем все силы. Для того чтобы не было этого, я вам предлагаю: давайте расстанемся с миром.
— Скажите, Ебеке, в чем конкретно заключается ваше предложение?
— Перед тем как вас пригласить, я переговорил с ректором здешнего политехнического института Абылкасом Сатиновым. Высказал ему, как старшему, свою обиду на вас… — сказал Евней Арыстанулы, кивком показав на телефонный аппарат. — Абеке человек мудрый и чуткий. Я ведь, жалуясь на вас, просил у него совета. Он пожалел, видимо, и меня и вас. Короче, аксакал, он приглашает вас в свой институт… Перейдете туда доцентом, зарплата такая же, как у нас, никаких к вам претензий не будет. А дальнейшие ваши успехи целиком будут зависеть от вашего поведения. Я в этом деле вам не советчик…
— Я согласен, Ебеке. Заявление вам сейчас писать? — А. К. виновато улыбнулся: — Если два академика решили мою судьбу, не согласиться — с моей стороны будет глупо и вообще нетактично. Ебеке, я понял только сейчас, что перешел всякие границы и совсем запутался. Стыдно мне, — сказал он, подавая ректору заявление…
Люди всегда сопротивляются переменам. Инерция. Крутые меры, предпринятые Е. А. Букетовым для поднятия престижа и учебно-образовательного уровня Карагандинского госуниверситета, не пришлись по душе некоторым преподавателям, и, конечно, их противодействие не прекратилось с уходом одного доцента-кляузника. Сигналы «бдительных» анонимщиков продолжали поступать наверх. Хотя ни один из них не подтверждался, тем не менее они рассматривались, что отнимало у ректора (не только у него, но и у всего коллектива, в том числе и партбюро университета) много времени, необходимо было давать и письменные объяснения. Парадоксальным было то, что приходилось давать ответы неизвестному лицу, скрывавшемуся под вывеской «Честный коммунист». И, злясь на свою беспомощность, Евней Арыстанулы иной раз пытался образумить чиновников вышестоящих органов, говоря, что вообще пора прекратить практику рассмотрения анонимок. «Если он человек честный и настоящий коммунист, пусть подписывается своим именем и фамилией, тогда я буду с ним разговаривать на равных и, возможно, сообща мы устраним те недостатки, о которых он сообщает в своих жалобах…» — писал ректор КарГУ.
Но, увы, институт анонимщиков, как мы знаем, благополучно просуществовал почти до 1990-х годов…
Как-то Евней Арыстанулы зашел в университет поздно вечером после собрания областного актива, чтобы взять бумаги, которые намеревался прочитать дома. Встретив в приемной казашку в годах, но еще не растерявшую красоты, одетую по-городскому, он кивком головы из приличия поздоровался с ней. Женщина улыбнулась. Блеск ее черных глаз Евнею кого-то напомнил. Но он не стал разговаривать с незнакомкой, не задерживаясь в приемной, быстро прошел в свой кабинет.
Однако не успел разобрать бумаги, как вошла секретарь.
— Агай, эта женщина ждет вас. Пришла после обеда и не уходит… Будто бы она вас хорошо знает. Но себя не называет…
— Я тоже будто бы где-то ее видел, Сара, только не могу вспомнить ни имени, ни города. Ладно, пригласи.
