Автором этого послания был Андриан Сергеевич Розанов, сотрудник газеты «Ленинская смена» (в то время он работал собственным корреспондентом молодежной газеты по Восточно-Казахстанской области). Он был известен как смелый борец за справедливость, как бескорыстный и правдивый журналист. И на этот раз он остался верен себе. Видя явную гнусность, хотя должен был по долгу службы выражать солидарность с родной газетой, отстаивать «честь мундира», он не опустился до этого, сохранил свое лицо, отправив письмо в Караганду на третий день после публикации статьи Ю. Рощина…
Таких теплых, дружеских писем было немало. Беспрерывным потоком шли они все лето, осенью, а некоторые находили адресата даже и в следующем году.
После совещания работников высших учебных заведений, где Евнею Арыстанулы устроили публичный разнос, старый приятель К.[65], дождавшись его у выхода Дворца имени Ленина, пригласил в гости. Евней не хотел никуда идти, но этому человеку не мог отказать, тем более приглашал тот на дачу в горы, приютившуюся среди вечнозеленых тяныпанских елей, где воздух был чист и прозрачен и царили такой покой и тишина, каких ему давно недоставало.
Они взяли такси, через полчаса добрались до дачи. Хозяин, включив электрочайник, обратился к гостю:
— Байбише[66] моя сейчас больше беспокоится о внуках и внучках, чем обо мне. Подготовив все, что необходимо для ужина, как видишь, отправилась в город… Наверное, хотела, чтобы мы поговорили наедине, умница она, — улыбнулся К. и, чуть повременив, спросил: — Что ты предпочитаешь из спиртного? Я склонен к коньяку, тем более это знаменитый КВК[67]…
— Ну, тогда я присоединяюсь к тебе, — ответил гость.
Он уже понял, что друг студенческих лет хочет рассказать о чем-то давно наболевшем. Для того и пригласил в дачный домик. Несколько лет они не встречались вот так один на один, только в окружении знакомых. А вот так посидеть по-мужски, как в молодые годы, давно не приходилось, хотя они друг к другу тянулись. Но, что поделаешь, постоянно не хватало времени. А сейчас все было для такой задушевной беседы: первозданная тишина гор, сгущающиеся сумерки, простой и от души предложенный хозяином дастархан…
— Устал я сегодня от этой пустой говорильни, что от нее толку. Давай, Евней, воздадим должное этому благородному напитку! — поднял стопку хозяин.
— Давай.
Выпили залпом. Закусили.
— Как твои дела? Ты что-нибудь предпринимаешь для самообороны? Этот, как его, наш идеолог-секретарь сегодня тебя поддел, конечно, напрасно. Я заметил, что сидящие в зале отнеслись к его критике безучастно, аплодисментов он не дождался. И поделом ему! Эх, если бы кто-то еще выкрикнул: «Товарищ секретарь, это же клевета!» — вот вышла бы хохма, но, естественно, такого камикадзе не нашлось. Ему бы потом не сносить головы…
— О чем горевать? — встряхнулся Евней. — Придется слагать ректорские полномочия, но я об этом ни капли не жалею. Сброшу эту обузу и сразу полностью переключусь на науку, литературу. Я никогда не стремился к высоким чинам, наградам. Многие лопаются от гордости, удостоенные их. Прав был Гаврила Державин: «Осел останется ослом, хотя осыпь его звездами». Перо никто из моих рук вырвать не сможет, а я не отдам! А наука — для меня родная стихия. Ты когда-нибудь слышал, чтобы академик остался без работы? Ну, если не дадут снова директорствовать в ХМИ, тоже не обижусь, вернусь в свою лабораторию. Если в тридцать лет я мог многое стерпеть, то уж, наверное, в пятьдесят не потеряю рассудка. Мысли и знания остаются при мне, и я остаюсь все тем же Евнеем…
— Силен ты, молодец, гордый ты человек! Необузданный у тебя характер. Ты как строптивый конь в степи, привыкший к воле, — давний друг пришел в приподнятое настроение, аж похлопал в ладоши. — Иншалла[68], та дурацкая статья тебя не загнала в угол. Я искренне горжусь тобою! — Быстро наполнив рюмки, он бодро воскликнул: — Пью за твою несгибаемость, и хотя великий физик Паскаль сравнивал человека со слабым тростником, тебя, я вижу, не сломят никакие бури!..
— «Не пугай меня грозою, / Весел грохот вешних бурь! После бури над землею / Светит радостней лазурь», — Евней громко продекламировал начало известного всем стихотворения. — А ну-ка, скажи, чьи это стихи? Только быстро!..
— «После бури, молодея, / В блеске новой красоты, / Ароматней и пышнее / Распускаются цветы!» — продолжил К. — Иван Бунин, перевод нашего Абая. Черт побери, крепкая у тебя память, сто тысяч строк помнишь не только казахских, но и русских поэтов…
