Некоторые единомышленники убеждали Евнея: «Есть в твоем университете заинтересованные люди, которые завидуют твоим достижениям, стараются тебя опорочить, и организаторы этого опуса они…», а другие уверяли: «Ебеке, за этим стоит кто-то из сильных мира сего…» И, сокрушенно покачав головами, загадочно умолкали. Никто из них не сказал: «Как же мы все терпим публичное избиение нашего товарища? Нет, не отдадим тебя на растерзание заезжему прохиндею! Это позор для нас, нашей национальной интеллигенции!..» Хотя бы один такой смельчак нашелся, встал бы на собрании и с трибуны, публично выразил бы свое возмущение совершаемым произволом. А не шептался бы об этом на кухне. Кто его там мог услышать? Разве только жена и то, если она была не далеко, а близко. Но, увы, не нашлось такого пламенного трибуна, второго Марата, известного разоблачениями своих противников в революционной Франции. Друзья, товарищи, коллеги, которые всегда его горячо поддерживали, клялись в любви и гордились им, теперь смущенно отводили глаза от него. Конечно, страх перед власть предержащими сковывал. Народная мудрость по такому поводу гласит: «Пуганый заяц и пенька, не только живого волка, боится». Один из почитателей ученого, аксакал Ишанбай Каракулов, в своих воспоминаниях о Букетове, озаглавленных «Дружба, продолжавшаяся годы», писал: «Однажды мне Евней сказал, что наука в застое и не только наука. Мораль, правда, справедливость, честность, гордость — все попрано. До каких пор это будет продолжаться? — говоря так, он сильно переживал. Видя его очень подавленное настроение, я насильно потащил его к нашим старым друзьям, старался отвлечь от тяжелых дум». Похоже, что ветеран труда и партии вспоминает как раз те черные дни, когда Евней Арыстанулы оставался один на один со своей бедой… Никто из них не попросился на прием к высшим партократам, чтобы бросить им в лицо: «Почему вы позволяете такое, почему молодежная газета печатает подобные опусы, бессовестно унижает одного из лучших представителей казахской интеллигенции. Ведь такие же газетчики так же безнаказанно шельмовали цвет нации, первых борцов за свободу, навешивая им ярлык «иностранных агентов», подставляя всех подряд под пресловутую 58-ю статью, таким образом целенаправленно уничтожая всех мыслящих не по установленному порядку и уставу. Это было в проклятом 37-м году. А сейчас, слава богу, время другое, на календаре 1979 год…» И ничего не случилось бы с ними, с этими ходоками, не отвалился бы у них язык. Из почтения к тому же Каракулову или известному поэту Абдильде Тажибаеву им бы сказали: «Уважаемые аксакалы, мы разделяем ваше недовольство. Подумаем, примем меры…» И тот же партийный чиновник, проводив их, может быть, задумался бы и, возможно, впредь не допустил бы таких пакостей, кто знает? Однако не нашлось никого, кто бы заступился за него. Те, кто четыре года тому назад, в день его пятидесятилетия возносили его до небес, теперь отрешенно молчали. Никто не хотел высовываться…
Между прочим, эта была распространенная тогда «болезнь» среди нашей интеллигенции (интеллигенты ли они? Лично я сомневаюсь). Рассуждения: «моя хата с краю» или же «своя рубашка ближе к телу» — определяли поведение многих ученых, писателей, деятелей культуры. Это был горький плод долгого служения власти, низкопоклонства и раболепства перед ней. Тем, кто угождал, пресмыкался перед властью, доставались награды, почетные звания, у них издавались избранные сочинения… А власть имущие, убедившись в покорности своих подданных, совсем распоясались. Раз за разом они все больше наглели, чувствуя свою безнаказанность.
Теперь настала очередь академика Е. А. Букетова.
Свои мысли по этому поводу Евней Арыстанулы поведал в 1978 году своему старому другу, поэту Музафару Алимбаеву, отдыхавшему с ним вместе в санатории «Алатау»: ««Сергей Есенин, Владимир Маяковский никогда не молчали, не таились, а подчиняясь разуму и велению сердца, всегда резали правду-матку. Кто может сравниться с нашим Махамбетом[64], который даже перед обнаженным мечом палача не страшился говорить правду! А мы все, писатели и поэты, поголовно стали осторожными. В последнее время не слышно ни ярких выступлений, ни острых стихотворений… Я не для того говорю, чтобы только прослыть правдолюбцем. Просто не могу молчать, молчание — это тоже непростительный грех. Слыша беззастенчивое вранье, не замечая его, мы делаем вид, что всем довольны, и даже улыбаемся… Что это? Это же подлость. Мы не останавливаем лжеца, не сгоняем его с трибуны, а потом начинаем верить ему сами, мало того, еще стараемся убедить в этом и других. Позор всем нам!..» Евней был отчаянным, честным человеком. Душа его давно истосковалась по истине! Это свойственно мыслящим, страдающим за народ людям!..»
