Евней Букетов полностью

…Не знаю, как теперь описать мое состояние, когда вышел от академика Сатпаева. Это было, по-видимому, состояние внезапного соприкосновения с чем-то недосягаемым, сказочно высоким, когда ты вдруг чувствуешь, что это соприкосновение произошло потому, что ты оказался каким-то образом достоин его, и что за этим следует та высокая ответственность, которая потребует от тебя истинного, глубинного понимания значения твоих будущих замыслов и действий. Ведь человек, который беседовал со мной более часа, все время старался подтянуть меня к своему уровню простотой и приветливостью, своим неизменным уважительным обращением «Мажеке» и на «Вы», что звучало для меня непривычно, ибо аксакал годился мне в отцы, состоял в составе президиума Большой Академии страны, числился среди тех имен, которые символизируют самое выдающееся место, занимаемое наукой моей Родины в мире. В его мягких ладонях, с такой добротой и радушием касавшихся моих рук, хранится тепло от пожатия самых выдающихся людей нашего времени и нашей эпохи.

Чего скрывать, вот такие мысли владели мной, когда я шел от президента академии…»

Четырехкомнатную квартиру, которую получила молодая чета Букетовых, Алма обставила со вкусом. Муж, довольный красотой и уютом в своем шаныраке, похвалил жену: «Молодец, Алмабай, прекрасно получилось, пусть это будет на счастье! Теперь отдыхай»; и, взяв на руки дочку, плюхнулся на новенький диван. Акелу, сидя у отца на коленях, дергала его за нос, уши, заливалась смехом и визжала от радости. Отец каждый день ей придумывал новые ласкательные имена, одно лучше другого: «Акботам» («Беленький верблюжонок») или «Аккызым» («Светлая дочурка»), «Акбикеш» («Беленькая моя дамочка»), «Аксауле» («Лучезарная моя»)…

После появления на свет дочки, казалось, солнце светило в этом доме не только днем, но и ночью, согревая его своим теплом.

В приподнятом настроении Евней спешил домой после аудиенции у президента Академии наук. Но загрустил, едва подумал о том, как преподнести жене эту важную новость: придется оставить прекрасную квартиру в центре Алматы, в которую они кое-как вселились после долгого прозябания в тесной комнатке общежития; а деваться уже было некуда, на днях ему предстояло отправиться в Караганду. Конечно, в ожидании, пока дадут там квартиру, Алма и Акакок останутся в Ал мате.

Он вдруг замедлил шаг, будто бы споткнулся, чувствуя, что тяжелого объяснения не избежать, потом в уме мелькнуло: а может быть, пока не получит приказ о назначении, ничего не говорить?.. Но дома, сев на диван и взяв на руки Акелу, все-таки окликнул жену:

— Алмабай, сегодня меня пригласил президент Академии наук… — и в своей обычной манере говорить обо всем прямо выпалил все, что было на душе. — Видимо, нам придется переехать в Караганду…

Лицо жены вытянулось, исчезла ее всегдашняя обворожительная улыбка, ямочки на щеках, которые так ее украшали, побледнели.

— Конечно, ты с радостью согласился, ведь пригласил тебя к себе не кто-нибудь, а сам Сатпаев, которого ты боготворишь.

— Пойми, это же академический институт… Я буду заниматься только своей наукой. А это моя давняя мечта…

— Ну и прекрасно!.. — «Супруга произнесла это резко и язвительно, дав ясно понять, что она против того, чтобы я переходил с солидной должности в большом институте на руководство «конторой», где нет, наверное, ни одного нормального научного работника». — Ты на это сразу же согласился?!.. Ведь нет же никакого резона менять солнечную, теплую столицу на холодный и захудалый областной город…[38]