— Я благодарю вас, сударыня, за сердечный отклик на мою просьбу. Вы приехали очень кстати. Дело надо уладить мирно. Я, конечно же, могу вторгнуться в Шпейер со своей гвардией и заставить епископа Эйнхарда упокоить отца. Но потом, как уйдем, тело снова вынут из склепа, мне назло... Только ваше слово может оказаться решающим.
— Постараюсь оправдать ваши упования... Но скажите, ваше величество, отчего епископ действует вам назло? Вы же были единомышленниками, он способствовал отречению Генриха Четвертого...
Молодой монарх криво улыбнулся:
— Я не оправдал надежд оппозиции. Эти негодяи считали, что со мной будет легче, нежели с отцом. Что не стану воевать с Папой и пойду на поводу у саксонцев. Черта с два! Существуют принципы, от которых ни один порядочный человек не откажется. Я объединю под моим началом всю империю и оставлю за собой право назначать епископов. Генриху Четвертому мало удалось сделать в силу его дикого характера и николаитст-ва. Но, по сути, он действовал в нужном направлении, и моя задача — завершить начатое им.
Киевлянка спросила:
— Но захочет ли Эйнхард со мной разговаривать?
— Я надеюсь, захочет. Он сторонник Папы, а покойный Урбан Второй вас поддерживал. И потом, как откажешь вдове поклониться праху умершего мужа? Это было бы вовсе не по-христиански. — Помолчав, са-
модержец добавил: — И к тому же Удальрих фон Эйх-штед вам всегда поможет.
Ксюша удивилась:
— Жив курилка?
— Здоровее нашего. Но ударился в религию и ведет аскетический образ жизни. В Шпейере советую приютиться у него в доме — он живет один и по старой памяти очень хорошо к нам относится. А как старый служака никогда не изменит своим друзьям.
— Очень хорошо. И еще об одном хотелось бы узнать... То есть об одной... О моей подруге. Много лет назад я приехала в Германию вместе с Феклой, Феклой-Мальгой, ставшей в католичестве Агнессой. Обе мы вышли замуж за маркграфов фон Штаде — я за старшего, а она за младшего. Вы не слышали ничего о ее супруге Людигеро-Удо и о ней самой?
Генрих ответил:
— Слышал самую малость. Людигеро отправился в Крестовый поход и пропал где-то в Палестине. А графиня вдовствует и растит детей. Старший сын — кажется, его зовут Ханс-Хеннинг — был произведен в рыцари и уже сражался против меня, но остался жив.
— Как бежит время! Старший сын уже рыцарь!.. Впрочем, если б Леопольд, ваш покойный брат, был бы жив, то ему исполнилось бы семнадцать...
Пасынок и мачеха тяжело вздохнули. Женщина сказала:
— Что ж, тогда пойдем. Дело прежде всего.
Оба поднялись. Русская продолжила:
— Рада, что увиделась с вами. Рада, что Германия обрела твердого правителя. У меня с Генрихом Четвертым были сложные отношения. Мы любили друг друга и ненавидели тоже. Но моя любовь к нему пересиливала ненависть. Именно поэтому я и приехала.
Венценосец кивнул:
— Да поможет вам Небо, ваша светлость. Я молюсь за вас.
— Пусть и вы с помощью Всевышнего обретете то, для чего живете.
Собеседники раскланялись и расстались.
На пути к пристани Герман произнес:
— Он достигнет большего, чем его отец. Генриху Четвертому не хватало выдержки и дипломатичности. Он хотел всего и сейчас. А для короля, для политика это самая негодная из возможных черт.
— Да, чуть больше терпения, выдержки и дипломатичности, — повторила Ксюша. — И тогда всё могло бы получиться иначе...
Наклонившись, архиепископ быстро поцеловал ее РУку:
— Не грустите, фрау Адельгейда...
— Я сестра Варвара, — уточнила она.
— Не грустите, сестра Варвара. Потому что история не знает сослагательного наклонения. Генрих Четвертый не мог быть иным, чем был, в силу объективных причин.
— Субъективных тоже.
— Субъективных тоже. Соответственно, и вы не могли быть иной. Соответственно, ваше счастье с ним не могло длиться долго. Даже при самой пылкой любви.
Евпраксия не возражала:
— Да, вы правы, наверное... Я ведь просто так — помечтала... А скажите, ваше высокопреподобие: восемь лет назад, в Штирии и Венгрии, уговаривая меня вернуться к его величеству, вы действительно думали, что семейное наше счастье — не химера? Он стремился к этому?
Герман погрузился в раздумья, долго шел в молчании. А потом ответил:
— Да и нет. Безусловно, во главу угла ставилась победа над Матильдой Тосканской. Вы своим возвращением к императору аннулировали бы решения собора в Пьяченце. Дали б козыри в руки мужа... Но, конечно, Генрихом двигало и другое. Он ведь вас безумно любил.
Иногда называл богиней. Иногда — проклятием. Ненависть перемешивалась с любовью...
— Господи, как тяжко! — прошептала она. — Не могли быть вместе, но и не могли быть врозь... Господи, за что?.. — И заплакала тихо.
Он пожал ей кисть: »
— Будет, будет, не надо слез. Я вас умоляю. Вы, когда плачете, разрываете мое сердце. Потому что я не знаю, как себя вести.
- — Извините, патер... Это непроизвольно вышло. — Вытерла рукой щеки. — Так, минутная слабость. Постараюсь быть мужественной.
— Постарайтесь, пожалуйста. Потому что впереди — главная цель нашего визита. Чтоб ее достичь, нам придется потратить много сил и нервов.
— Да поможет нам Бог.
