Вспоминала княжьи рассказы о волхвах, рассказы, пронизанные страхом и ненавистью, - волхвы рисовались непостижимой таинственной силой, что вечно противилась князю и его воеводам, епископам и священникам, угрожала спокойствию и установленному порядку, а с волхвами как-то смыкались всегда холопы, смерды, шли за бунтарями послушно и своевольно: били, грабили, громили, нападали на княжеские дворы и на церкви, пытались однажды напасть даже на Печерскую обитель, игумен Феодосий перепугался и бежал в Чернигов, дескать, "не волит быть в Киеве, егда сидит там Святослав, коий неправдой захватил великокняжеский стол". Еще до рождения Евпраксии у князя Изяслава, шедшего из Польши в Киев, убили в Дорогобуже конюха, а в Киеве холопы тогда же задушили новгородского епископа Стефана. В год рождения Евпраксии в Новгороде появился некий волхв и подговаривал к бунту против епископа. Князь Глеб с дружиной оборонил епископа, а волхва убил. В то же самое лето в Киеве тоже появился некий волхв и стал пророчить, что на пятое лето Днепр-де потечет вспять, а земли поменяются местами: греческая станет на русской, а русская - на греческой. Волхва тайком убрали по велению князя Изяслава. Тогда же взбунтовался люд на Белоозере, подстрекаемый двумя волхвами против знатных жен, державших жито, мед, рыбу и скоры(*). Ян Вишатич, воевода князя Святослава, полонил волхвов и дал их повесить лучшим мужьям.
Уже в Германии пробился к Евпраксии в Кведлинбург страшный человек, с отрезанным носом и отсеченными до самых плеч руками. Кричал: "Еси русская княжна? Признаешь ли, что тоже русский есмь? Холоп Дудыка из Новгорода, а обтесал меня так-то епископ Лука, а князь потворил злодейству. Вот - утёк и бегаю по свету, хочу бежать от боли своей, а не убегу ведь никогда!"
Не слыхала, не видела, не замечала такого, отворачивалась, проходила мимо, подняв высоко голову, замкнутая гордыней происхождения, сосредоточенная на своем, углубленная в свое. Еще не ведала тогда: человек в своих несчастьях непреложно объединяется со всеми людьми. Слишком поздно это поняла. Простой люд так и остался для нее недоступно-загадочным, а высокородные лица вселяли слепой страх и отвращение. Где взять силы, как выстоять, как одолеть? Снова возвращалась мыслью к своему заточению в башне и - удивительно! - чувствовала, что там ей было будто бы легче, по крайней мере намного проще. Она заточена, но она невиновна, враг известен - император, ей все сочувствуют, все, все против него. Императрицу Куррадо может освободить или хотя бы сообщить о ней в Киев, и там всполошатся и попытаются что-то предпринять, даже смерть ее, случись тогда эта смерть, предстала бы почетно-мученической, славной и чистой. Теперь же обременяло неравенство между невидимыми врагами и ее откровенной беззащитностью. Клевета ползла, имя императрицы втоптано в грязь, исповедник, нарушив запрет, открыл все тайны. Ее признание искажено преднамеренно, а уж аббата Бодо истолковали еще более искаженно - безжалостное колесо угрожало уничтожить саму Евпраксию и добрую славу, это дело рук не слепой богини, осталась только ее двуликость: это - приветливость и гостеприимство Матильды на виду и коварство за спиной.
Чтобы окончательно загнать Евпраксию в тупик, графиня снова пригласила ее в свою любимую библиотеку и, напустив надлежащую встревоженность на свое нестареющее личико, сказала:
- Мы со святейшим папой весьма обеспокоены, мы так вас любим, ваше величество, так вас любим, и сама мысль о возможной разлуке...
"Куда ж теперь денусь несправедливо опозоренная!" - хотелось закричать Евпраксии, но императрице надлежало быть сдержанной, потому она и спросила почти спокойно:
- Скоро ли его святейшество будет в Каноссе?
- Святейший папа уже в пути, ваше величество, но тем временем, ваше величество, этот зверь, этот, как справедливо назвал его отец Доницо, кровожадный Сисара имел наглость прислать ко мне гнусных прислужников с наглым требованием выдать ему ваше величество, ваше величество.
- Императору? Меня выдать?! - не удержалась от вскрика Евпраксия.
Матильда в ответ - само воплощение добра.
- Мы со святейшим папой велели герцогу Вельфу прогнать этих гнусных послов... так далеко, так далеко как он только сможет, ваше величество. Мы никогда и никому... На вас почиет благодать. Его святейшество...
- Когда же он прибудет, его святейшество? - прервала графиню Евпраксия.
