Евразия и всемирность полностью

В очередной раз нам предъявлены свидетельства того, что между небесной высью центрированности власти и земной ширью спонтанной цельности быта существует скрытая преемственность. Центр, собирающий то и другое в единое целое, всегда задан рефлексии. Он подобен звучанию камертона, определяющему единое качество гармонии в ее бесчисленных регистрах. Искусство управления в традиции Восточной Азии есть умение опознать и претворить на практике неодолимую силу мирового согласия. Хорошую формулу такой центрированности я увидел однажды на воротах одного государственного учреждения в Чэнду. Это был лозунг, написанный в одну строку:

Прекрасный образец соединения небесной вертикали и горизонтали земного быта. Если в этом призыве и есть логическая нестыковка, то она не только не делает его непрактичным, но, напротив, как раз обеспечивает его идеологическую эффективность. Противоречие в лозунге указывает, что он создается разрывом в развертывании смысла, и здесь нельзя не вспомнить об афористическом характере классической китайской словесности, где регулирующей инстанцией выступает именно пауза, разрыв в смысле. А феноменологически этот разрыв соответствует бесконечно тонкой грани, разделяющей внутреннее и внешнее в телесном опыте, как бы живой мембране вселенской «единотелесности». Отчасти он напоминает понятие расхождения, нестыковки, écart – условия восприятия и взаимной обратимости внутреннего и внешнего миров в феноменологии телесного присутствия Мерло-Понти.

Теперь нам не покажется удивительной известная симметричность в отношениях господства и сопротивления в современном мире. Мы видим в этих конфликтах не более чем видимость, пустые «тени» сокрытых сил истории. И власть, и протестная стихия призваны превзойти себя в открытости самой бытийности бытия. К этому их влечет императив мировой сообщительности. Возможно, перед нами начинают проступать из неведомого будущего черты кардинально нового политического или скорее постполитического порядка, где исчезнет различие между центром и периферией, локальностью и всемирностью и, что кажется наиболее загадочным, светским и религиозным. Новая политическая конфигурация тотального (не)сходства пока еще не имеет инструментов ее регулирования. Господство всепоглощающей гармонии ограничивается экстремальными действиями: самосожжениями, террористическими актами смертников – знаками радикальной слабости, утверждающими столь же радикальное моральное превосходство. Экстремизм протеста в данном случае указывает на экзистенциальную глубину нового понимания политического. Последнее относится, как говорили в Китае, к «заставе жизни и смерти» – моменту предвосхищения мира. Далай-лама точно определил ситуацию, когда сказал, говоря об актах самосожжения лам, что речь идет «о жизни и смерти моего народа».

Путь от доисторической, протоимперской совместности племен и языков до постисторического и в потенции глобального сообщества «чистой совместности», «разделяющего разделения», очерчивает траекторию истории, которая впервые достойна называться всемирной. Восточная Азия дает яркие образцы и первого, и второго. Этот гибрид хронологии и археологии, истории и мифа показывает, каким образом смысл исторического процесса оказывается связанным с прерывностью или, по-другому, сокровенной глубиной жизненной актуальности. Но здесь выявляется еще более сложный, неизвестный прежде вопрос: насколько самодостаточна политическая система в восточноазиатском регионе? Не следует ли коренным образом переформатировать ее геополитическое поле так, чтобы ее нынешняя периферия стала центром всего евразийского пространства? Духовные и культурные традиции Восточной Азии содержат все предпосылки для этого, пожалуй, самого важного шага на пути к подлинной всемирности.

Какие последствия для политики и понимания власти имеет описанное выше мировоззрение?

Власть на Востоке и есть, в сущности, право определять порядок всеобщей гармонии – бесконечно разнообразный и все предваряющий – в «текущем моменте». Эта власть абсолютна, ибо она происходит из первозданной цельности, предшествующей оппозиции субъекта и объекта и всякой предметности. Невозможно ее оспорить и тем более ей противостоять, ей можно только (на)следовать, возводя существование к его родовой полноте. Заметим, что качество ситуации не есть абстрактная идея или понятие, оно не существует вне конкретных жизненных случаев, так что преданность образцам и нормам в том же Китае не только не исключает, но даже предполагает свободу маневра в поведении. Под сенью незыблемого идеала державности возможно любое действие, причем каждое действие заключает в себе еще и скрытый, противоположный смысл, приобретает характер маневра. Отсюда знаменитый китайский идеал недеяния как архетипа всякого действия.