Власть на Востоке осуществляется в этом пространстве самопреображения, которое предстает средоточием, средой-фокусом мировых метаморфоз, сферой или, повторим еще раз, двойной спиралью, где каждое действие уравновешивается его противодвижением, и поэтому каждое событие возвращает к покою (динамическому) всеобщей центрированности. Пространство самопреображения превосходит и субъективные представления, и так называемую объективную действительность. В восточных традициях оно описывается цветистым, иносказательным языком первичного фантазма прежде оппозиции буквального и переносного смыслов. Это язык фантастически реального и реальности фантастического.
Власть здесь есть прежде всего тайна, или, точнее сказать, самоскрывающаяся явленность события и в пределе – со-бытийности всего сущего. Она воздействует исключительно косвенным и скрытным образом, присутствует в своем декоруме, следе, тени – одним словом, во внеположенных ей признаках. Но она коренится непосредственно в творческой энергии жизни. Тот, кто ею наделен, являет или, лучше сказать, таинственно источает в мир взрывчатую силу самих вещей, ужасающую мощь саморассеивания вечнотекучего хаоса.
Перед нами мир, который «сокрыт в самом себе», существует в разрыве и пределе опыта, в зазоре вездесущей между-бытности, в собственной складке; мир, где все открыто видению, отражается в другом, но никто ничего не видит. Ниже мы рассмотрим различные измерения этой складки, внутренней «толщины» опыта, которая, подобно волшебному фонарю, преображает, переводит все образы мира друг в друга, не позволяя вывести из этих бесконечных преображений какой-либо трансцендентный принцип реальности.
От такого представления о мире нельзя ожидать формального единства. И сама власть в евразийском культурном универсуме предстает в двух как будто несовместимых видах. С одной стороны, власть часто предстает «восточным деспотизмом», или, попросту говоря, ничем не ограниченным, подавляющим самовластьем. В этом качестве она представляет избыточность жизненной, или небесной, трансценденции, каковая соответствует имперскому началу в политике. Повсюду в Евразии власть верховного правителя происходит от Неба и превосходит кланово-племенную организацию и привилегии родовой знати. Оттого же подлинный визави правителя на Востоке – пустынник, превозмогающий индивидуально-человеческое в себе ради «небесной» полноты человечества. Соответственно власть в Евразии требует от каждого подданного максимального усилия самопревосхождения и сурово наказывает за нерадивость в исполнении своего призвания.
С другой стороны, власть сама подчиняется принципу следования и в конечном счете пред-оставления всем вещам быть такими, какими они есть и должны быть. Она призвана восполнять вещи. Она не вправе вступать в конфронтацию или даже напрямую воздействовать на что-либо, оправдывается своим инобытием, непроизвольным следованием силе со-бытийности, хранит в себе глубину не-властвования и потому не позволяет замкнуться мысли в ее самотождественности. Она допускает лишь текучие, ролевые, символические по своей природе идентичности. В сущности, она неотделима от ритуала и самой игры бытия и именно поэтому разыгрывается с полной серьезностью. Это обстоятельство нередко побуждает либеральных критиков говорить о «масках авторитаризма» и утверждать, что деспот получает тайное удовольствие оттого, что маскирует свое всевластие. Предположение, и вообще труднодоказуемое, а применительно к евразийскому «авторитаризму» являющееся, как мы могли убедиться, чистым недоразумением. С уверенностью можно сказать, что психологизация власти, свойственная современному либеральному Западу, не имеет ничего общего с реальностью властных отношений на Востоке.
Итак, власть в Евразии оправдывается уже известными нам евразийским мифом и сопутствующим ему ритуализмом. Она абсолютна и неделима потому, что имеет небесный исток, т. е., как мы уже знаем, предваряет, пред-восхищает все явления, выступает условием всякого существования, дает всему быть. Сопротивление такой власти равнозначно отрицанию мирового, и притом сущностно нравственного, порядка, а потому должно караться смертью. В то же время эта власть несводима к самотождественной сущности и тем более лицу, ее представляющему. Ее природа – со-бытийность всего сущего, или, говоря другими словами, сообщительность несоизмеримых величин, всевместительность самоотсутствия. В единстве этих двух измерений она точно соответствует общему для всех религиозных традиций Восточной Азии и, пожалуй, самому специфически евразийскому понятию «таковости». Последняя представляет одновременно метафизический принцип всеобщности и исключительность каждой единичности, принцип множественности бытия. Ибо власть, как уже было сказано, есть сила рассеивания, которое завершается преображением всего сущего. Ее природа – связь, сообщительность единичного и всеобщего, неразличение двух указанных выше аспектов «таковости», т. е. самого бытийствования бытия.
