Евразия и всемирность полностью

Легко понять, что сообщительность превосходит внешние и формальные способы коммуникации. Она есть принцип связи не просто отдельных вещей или внутреннего и внешнего измерений существования, но именно крайностей универсального и конкретного, скрытой глубины опыта и чистой явленности декорума, фактичности факта и всеединства пустоты. Как воплощенная самоизменчивость, абсолютное событие, она никогда не равна себе, пребывает в собственном отсутствии, таит в себе первозданный динамизм жизни, предваряет любой опыт. Ее можно, как подлинную власть, назвать источником жизни, жизненностью жизни. Именно метафизикой со-бытийности держался трансцендентный, «небесный» символизм евразийских империй, воплощавших в себе избыточность бытия и в то же время прочность быта, неодолимую стихию повседневности по ту сторону этноспецифических форм культуры. Эти два аспекта политики в евразийском мире несопоставимы, непрозрачны, даже неприметны друг для друга. Так наблюдатель на крыше небоскреба уже не видит в уличной толпе отдельных индивидов и не может понять их мысли и желания. Но для него кишение этой толпы может создавать или, лучше сказать, выписывать какие-то непостижимые для ее участников запредельные мегаобразы. Мистика власти в Евразии сродни такому загадочному «иероглифу жизни», никем не нарисованному и ни к кому не обращенному. Власть здесь есть трансцендентный порядок жизни, «небесное устроение жизни» (тянь ли), обретаемое в глубине жизненного опыта и неотделимое от телесного присутствия-в-мире. Нет нужды добавлять, что наблюдатель на вершине небоскреба остается столь же неприметным для пешеходов на улице. Власть в евразийских империях остается практически непрозрачной и все же интимно-внятной для ее подданных. «О лучших правителях древности люди знали только то, что они есть», – сказано в «Дао дэ дзин».

Зафиксируем этот момент взаимного преображения макро— и микромиров как сущность собственно политического в евразийском пространстве. Так мясник из притчи «Чжуан-цзы», виртуозно разделывавший быка, не видел его перед собой, вообще «не смотрел глазами и не слушал ушами», но безотчетно полагался на «небесное устроение» бычьей туши. Что есть это устроение? Не анатомия и не «идея» быка, но некая жизненная матрица, микроструктура тела, доступная только чрезвычайно чувствительному духу, постигшему кратчайшие протяженности и длительности опыта. «Небесное устроение» и есть не что иное, как пустота вездесущей центрированности, или «между-бытности» мира.

Этот, казалось бы, такой естественный мир вокруг нас есть только продукт произвольного укрупнения микровосприятий. Он не соответствует какой-либо «объективной действительности». Более реален как раз фантастический, эфемерный мир «первичных фантомов», разрушающий стереотипы восприятия, стимулирующий духовное бдение. Властвует тот, кто познал эту стратегически важную истину. Кто этого не знает, тот управляем другими.

В евразийской политике «разделяющей совместности» людей объединяет тьма чистой актуальности существования, непознаваемая настоятельность настоящего. Эта глубина чистой жизненности опознается медитативным усилием духовных подвижников, каковое лежит в основе религиозного искусства всех регионов Евразии. Жители Евразии не нуждаются во внешних формах и способах сплочения общества. Они безупречно едины как раз в своей разделенности.

Почему имперский фактор играл такую важную и даже, без сомнения, главенствующую роль в евразийский политике? Потому что он уходил корнями в самые глубокие слои жизненного опыта – в реальность пустотно-изобильного живого тела как чистого превращения прежде оппозиций сознания и материи, субъекта и объекта. Прежде чем осознать себя индивидами, мы уже имеем опыт со-присутствия-в-мире, находимся в отношениях с подобным себе. Сознание всегда предполагает знание со-присутствия другого-родного. Обращая свет сознания в исток нашего опыта, мы всегда улавливаем, или, как говорили на Руси, «узреваем» присутствие некоего предка, отца – того, кто «пришел первым» и пребудет вовеки. В Азии духовное озарение называют «сердечной встречей», но опыт встречи есть прежде всего встреча с незапамятным и невообразимым. Кто овладел этой техникой сообщительности с несоизмеримым себе, тот может или, лучше сказать, достоин править людьми. В этом измерении евразийская метацивилизация отличается преемственностью всех видов ее религиозных традиций, от архаического шаманизма до светских религий современности.