Евразия и всемирность полностью

Итак, природа пространства всеобщей событийности или, можно сказать, у-местности каждого места – это нескончаемое саморазличение, бесконечно малое различие, дифференциальное уравнение сил. Пожалуй, его можно назвать пространством со-небытийности, ибо в нем все удостоверяет другое и причастно всеобщности… самоотсутствия, как об этом сказано в чань-буддийской сентенции: «Когда птицы не поют, гора еще покойнее». Птицы никак не связаны с горой, но их молчание внезапно выявляет незыблемый покой громады гор. Физическое увечье властно напоминает об отсутствующей цельности тела. Невидимое, но вездесущее смещение мест, непрерывно обновляющее мир, рождает сильное переживание, погружает в «аффект событийности», который равнозначен пребыванию в сокровенной преемственности жизни и дарует необыкновенную чувствительность духа. В этом мгновении духовной осиянности сходятся бесконечно далекое прошлое и невообразимое будущее, отчего оно связывает сердца глубже и крепче слов. Таково действие синергии, и это действие – или, вернее, бесконечная действенность в конечном действии – имеет сущностно нравственную природу. В нем соответствие всех вещей возвышается до морально обязывающей со-ответственности.

Таким образом, синергия в человеческом обществе неосуществима вне нравственного совершенствования. Она открывает бездонную глубину просветленного сознания и дает человечеству пример нравственной искренности. Синергия – первое условие человечности человека.

Согласно китайской традиции, принцип действия синергии есть центрированность как совместность полярных сил, встреча несходных начал, которые предполагают их взаимное уступление, даже самоустранение. В моменте центрированности сознание, уступая инобытию, оставляя себя, в действительности пред-оставляет всему быть и тем самым проясняет себя, растет из себя. Таков смысл «таковости» как производства самоподобия. Так божественный танцор в восточной мифологии, выходя из себя, то есть как бы устраняя себя, отсутствуя в себе, воссоздает себя в своем инобытии и тем самым творит мир в своем танце. Речь идет, конечно, не о повторении, а о преображении, подобии бесподобного. Точка центрированности стягивает, вовлекает все сущее в свой фокус. В ней есть своя ось возрастания качества и своя глубина свертывающегося пространства. Поэтому она бесконечно длит себя поверх течения времени.

Способность чувствовать момент событийности считалась в Китае главным секретом мудрого, ведь она дает власть не то чтобы над миром, но – в самом мире. Мир расцветает в пустыне уединенного, то есть бес-подобного, отличного даже от самого себя, всегда «другого», лишенного идентичности сознания, которое дарует всему полноту бытия, разделывая себя, разделываясь с собой.

Что является прообразом синергии в человеческом бытии? Не что иное, как его самая естественная и неотъемлемая данность: присутствие тела. Конечно, речь идет не о теле в его физической предметности, а о теле живом, интроспективно переживаемом, что М. Мерло-Понти называл corps vecu. Такое тело не поддается локализации. Оно выступает прообразом синергетической реальности в следующих аспектах.

Во-первых, живое тело, представляя собой одновременно запредельную цельность и чистую выразительность, преломляется в множественность точек, каким и предстает тело в восточной медицине. И цельность, и точки, заметим, недоступны рассмотрению. В этом смысле тело точно воспроизводит природу «таково-сти» существования. Оно, как говорили китайские учителя боевых искусств, «свершается по сфере», а в предметном мире дает знать о себе как нечто, по слову Фридриха Ницше, «вневременное», плавающее во времени, das Unzeitige.

Во-вторых, такое тело всегда отсутствует в себе, являет собой как бы мировую телесность или, если позволить себе игру слов на основе еще одного определения Мерло-Понти, бес-плотную плоть мира как «толщу опосредующей среды без вещей».

В-третьих, телесное присутствие предваряет все сущее и является условием любого опыта и знания. Оно – анонимная матерь-матрица мира и потому, будучи относимой к женскому роду, отличается семантической неопределенностью. Китайская традиция говорит о «сокровенной родительнице» мира, что не мешает считать воплощением последней бородатого мудреца Лао-цзы или просто явленный мир.