Евразия и всемирность полностью

Власть на Востоке есть, в сущности, право устанавливать порядок вселенской гармонии – бесконечно разнообразной и все предваряющей. Эта власть абсолютна, ибо она происходит из первозданной целостности синергии, предшествующей оппозиции субъекта и объекта, а равно всякой предметности. Невозможно ее оспорить и тем более ей противостоять, ей можно только (наследовать, возводя существование к его родовой полноте. Ее природа хорошо определена в характеристике, данной одному персонажу даосского канона «Чжуан-цзы»: она «направляет течение вещей, храня в себе своего предка» (гл. 5). Как видим, «предок» или, по-русски, «царь в голове» (мировая единотелесность) и явления мира составляют определенную иерархию, но эта иерархия снимается благодаря самоотрицательной природе абсолюта: «предок» целиком переходит в мир вещей, в своих «потомков», поскольку не принадлежит себе, каждое мгновение «оставляет себя», преломляется в «иное» (это верно даже для биологического существования). Он есть, по сути, чистая выразительность, чудесное «явление», превосходящее все явленное. Его природа – обновление и новизна. Оттого же мудрый способен незримо, но неотразимо воздействовать на мир, давать ему новый облик, направляя течение событий. И это воздействие тем сильнее, чем неопределеннее, недоступнее формализации его присутствие.

Перед нами мир, который «сокрыт в самом себе», существует в разрыве и пределе опыта, в зазоре вездесущей между-бытности, в собственной складке; мир, где все на виду, но никто ничего не видит. В таком мире не может быть формального единства. И сама власть в евразийском пространстве предстает в двух как бы несовместимых видах. С одной стороны, она часто выступает в личине «восточного деспотизма», ничем не ограниченного самовластья. В этом качестве она представляет избыточностъ жизненной мощи, соответствующей имперскому началу в политике. С другой стороны, власть сама подчиняется принципу следования и в конечном счете пред-оставления всем вещам свободы быть. Она не вправе вступать в конфронтацию или даже напрямую воздействовать на что-либо, она оправдывается своим инобытием, своим само-отсутствием. Эта власть допускает только текучие, ролевые, символические по своей природе идентичности. В сущности, она неотделима от ритуала и самой игры бытия и именно поэтому разыгрывается со всей серьезностью.

Мы видим действие принципа синергии в самом способе глобализации Китая посредством распространения по всему миру так называемых китайских кварталов, или чайна-таунов. Чайна-таун – пространство производства и потребления глобальной китайской мечты как возобновления Изначального и, стало быть, (наследования отсутствующей за-данности. Эта созданная всем строем китайского мировоззрения фабрика подделок-симулякров в отсутствие подлинников лишает публичную жизнь трансцендентных оснований, наполняет ее неустранимой неопределенностью. Хорошо известная политическая индифферентность китайской диаспоры на самом деле воспроизводит природу синергетической цельности как всевместительного (не)схождения, разрыва в потоке жизни. Чайна-тауны везде и всегда находятся с окружающим социумом в отношениях некоего симбиоза, свободной совместности, творящих гибридные формы культуры в самых разных областях жизни от кухни до промышленных брендов. Однако чайна-тауны – лишь продолжение отношений, на которых выстроено само китайское общество и, как легко предположить, ступень к синергийной соотнесенности цивилизаций в мировом масштабе. Их отношения с внешним обществом, возможно, указывают на характер отношений между двумя метацивилизационными мировыми системами, которые можно назвать евроазиатской и евроамериканской. Отношения между ними будут иметь принципиально неопределенный характер, ибо им суждено остаться невидимыми, непрозрачными и даже неопознаваемыми друг для друга.

Надо заметить, что евразийское пространство имеет свою, так сказать, цивилизационную и геополитическую глубину. В нем на бескрайних просторах степей, равнин и лесов отдельные люди и целые народы свободно перемещаются, перемешиваются и легко переходят от крайней враждебности к сердечной дружбе и наоборот. Такова низшая ступень евразийской синергии, которая характеризуется отсутствием устойчивых форм артикуляции человеческой социальности. Дружба русского офицера Арсеньева и «инородца» (выделяю это слово, поскольку «инородец» означает также «едино-родец») Дерсу Узала или героев повести Пришвина «Женьшень» – хорошая иллюстрация такого рода спонтанных и вместе с тем необычайно глубоких отношений.