Небытийность (недостижимость) абсолютной демократии указывает на разрыв между истоком и сущим, должным и наличным. В Восточной Азии этот разрыв определялся как различие между «корневым», или «изначальным сознанием», в котором все равны, и сознанием индивидуальным. В таком случае достижение демократии равнозначно самосовершенствованию как восстановлению изначальной полноты опыта в неисчерпаемом разнообразии жизни. Одновременно у общества вырабатывается иммунитет от нигилистических импульсов, против которых бессильна либеральная мысль, ведь нигилизм и производный от него цинизм суть симптомы неустранимого разрыва между индивидуальным и общественным бытием. Подобное толкование демократии не чуждо и Западу. Так, французский феноменолог-католик Мишель Анри полагает, что равенство людей имеет своим основанием радикальную имманентность трансцендентного, «архаический опыт святого», «сверхмощь жизни», каковая есть сам Бог, так что «живущий в жизни есть сын Божий». Демократия, убежден Анри, несовместима с автономностью индивида и оправдывается только религией[132].
Как показывает пример Сингапура, для современного мира характерно сближение меритократического элитизма и демократии почти до полного (и все-таки никогда не полного) их слияния. Это сближение происходит за счет обоюдного ослабления авторитарного начала, с одной стороны, и выборных институтов – с другой. Правда, как показывает пример того же Сингапура, даже самый совершенный меритократический режим не устраняет потребности в собственно политической воле. Более того, неустранимое несовпадение меритократии и демократии благотворно для общества: оно есть одно из проявлений «пустоты», «самоотсутствия», отсутствия трансцендентного основания демократической политики. Современные информационные технологии на удивление точно воспроизводят принцип самоустранения власти: телевизионные и компьютерные мониторы хранят в себе первичный хаос микровосприятия, но служат
Единство управления и жизни утверждает имманентность политического. Но как может выглядеть общество имманентной политики? Здесь открывается широчайший простор для, если можно так сказать, политического воображения. С одной стороны, имманентность как чистая актуальность бытия извечно скрывает, «оставляет» себя, пребывает вне себя и так дает внутреннюю уверенность в подлинности своего существования. Как «великий предок» в утопии Ван Фучжи, она значимо отсутствует в любом образе общества, но дает обществу быть. Это означает также, что «единотелесность» мира, не имея идентичности, высвобождает (из себя, в себе) все образы бытия и утверждает их равноценность; в ее свете все вещи равно реальны и фантастичны или даже, точнее, чем фантастичнее, тем реальнее. Вместо поиска точки опоры, которая позволит перевернуть мир, имманентность политического учит безопорности, в которой свершаются все перемены мира. Наконец, она служит высшей санкцией практического разума, той утонченной «смекалки», которая отличает настоящего мастера своего дела и, если верить Дж. Скотту, станет главным принципом абсолютной и – добавим от себя – не столько безвластной, сколько