Итак, в превращении нет отдельных вещей, но есть подобие действий или, точнее, воспроизведение одного и того же действия, которое китайцы называли «таковостью» всего сущего, способностью «быть самим по себе». В «таковости» сходятся противоположности: дух и материя, конечно, не одно и то же, но в свете понятия «таковости» древнекитайский поэт мог сказать: «И движенья насекомых – действия духа». Единое совпадает с единичным, конкретность момента вмещает в себя всеобщность – вот первый закон китайской метафизики. Таков китайский хаос, он же предел гармонии: безымянный и животворный. Этот хаос у каждого буквально под рукой. Он составляет глубинный субстрат нашего тела, органы которого сливаются в одно нераздельное целое, хотя каждый из них имеет свою особую функцию.
В общественной жизни этой метафизике соответствует ритуальное действие, очень удачно именуемое по-русски предупредительным или обходительным. Такое действие исключает конфронтацию и оправдывается временем или, точнее, «реальным временем», «динамикой момента», которая есть не что иное, как сила различения. Сущность ритуала – это встреча, чистое общение по ту сторону обмена, что требует готовности и умения уступить, оставить себя, чтобы дать быть другому. Китайский хаос дружит с моралью. Здесь исток поразительной способности китайской цивилизации и даже государственности поддерживать единство очень разных в этническом и культурном отношениях земель вне абстрактных принципов или религиозных догм – чисто, так сказать, экзистенциально, через опыт «просветленной встречи», нежного (со)прикосновения, которые дают всему свободу быть таким, каким нельзя не быть. Китай стоит на «китайских церемониях», то есть на идеале уступчивости, «оставления себя», что высвобождает потенциал превращений и, соответственно, пространство для стратегических маневров. В «большой игре» китайской стратегии побеждает тот, кто… больше уступает!
Даосскому патриарху Лао-цзы принадлежит заповедь: «Созерцайте Поднебесную от Поднебесной». Наставление на первый взгляд странное, даже нелепое: как можно видеть целое, отделив его от него самого? Однако дело в том, что мир, то есть место нашего обитания, не может быть ни внешним, ни внутренним предметом. Чтобы стать собой, он должен «превратиться», оставить и превзойти себя. Мир выявляется в моменте его сокрытия, когда сходятся единое и единичное. Явление мира требует метанойи, «самопревос-хождения ума», единения знания и действия. Одним словом, мир в его великом изобилии увидит тот, кто разучится видеть вещи.
Прекрасной иллюстрацией этой «метафизики подобия» служит пейзажная живопись Китая. На китайских картинах мир изображен из бесконечно удаленной точки, но не подчинен законам перспективы. Напротив, каждая деталь выписана четко и подробно, словно ее рассматривают через увеличительное стекло, каждая вещь представляет отдельный мир. Взгляд зрителя скользит между общим и ближним планами, которые как бы скрываются друг в друге. Неуловимое расстояние между ними составляет внутреннюю меру мира, его соразмерность себе, каковая и есть место нашего жительства, место человеческой совместности. Недаром средневековый китайский знаток живописи сказал, что лучшие пейзажи – это те, в которых «можно жить». Поистине, человек больше всего чувствует себя дома тогда, когда ему «негде преклонить голову».
Уже упоминавшийся даосский философ Чжуан-цзы немного переиначил формулу Лао-цзы, сказав, что душевный покой обретет тот, кто сумеет «спрятать Поднебесную в Поднебесной». Совет столь же серьезный, сколь и шутливый, ведь нам предлагается обрести все, оставив все. В отличие от западных философов, искавших точку опоры, которая позволит перевернуть мир, китайские учителя оставляют мир в покое, чтобы позволить свершаться всем его превращениям. Первые, по сути, уничтожают мир, вторые высвобождают неисчерпаемое разнообразие мира.
В общественной жизни это всеединство превращений соответствует тому, что в Китае называли «сердцем» или «чаянием народа», она же человеческая совместность, глубина человечества в каждом человеке: реальность вроде бы смутная, но внутренне несомненная. Твердая вера в такую исконную сознательность жизни – одна из самых примечательных особенностей общественного сознания китайцев. Современные китайские политологи часто апеллируют к этому, критикуя демократические институты Запада.