Как видим, Чжуан-цзы, призывая «спрятать Поднебесную в Поднебесной», не просто шутил, а свидетельствовал о глубочайшей правде китайского мира. Эта правда, как легко убедиться, предопределила формы глобальной экспансии Китая в современном мире. О сетевом характере китайского глобального сообщества уже говорилось. Его самым ярким выражением стали так называемые «китайские кварталы», чайна-тауны, имеющиеся сейчас едва ли не в каждом крупном городе мира. Эти оазисы китайского уклада индифферентны к окружающему социуму и, как правило, сосуществуют с любым политическим режимом. Миролюбие чайна-таунов проистекает, надо полагать, из их объективного призвания быть «параллельной» Поднебесной. Согласно внутренней логике китайского мира, эта роль требует разделения новой Поднебесной внутри себя, что и удостоверяется нарочитой, даже по-коммерчески назойливой зрелищностью китайских кварталов. Чайна-тауны – фабрики китайских фантазий, пространство потребления стереотипов и брендов Китая. В них почти ничего нет от китайских реалий, они только замещают, изображают реальную – всегда отсутствующую – Поднебесную, но это обстоятельство как раз и делает их воплощением сущности китайского мира. В известном смысле чайна-тауны более китайские, чем Китай действительный, взятый в его физической данности. Подобно тому как симулякры в медиапространстве реальнее, чем сама реальность, глобализованные китайцы диаспоры обладают даже более явной национальной или, если угодно, всекитайской идентичностью, чем жители собственно Китая, еще погруженные в свои локальные традиции. Глобализация Китая, таким образом, открывает в китайском укладе новые измерения и усиливает его творческий потенциал.
Отмеченные выше черты Поднебесной делают ее загадкой для Запада (а отчасти и для непосредственных соседей), отчего усиление Китая вызывает там тревогу и всевозможные фобии. Главная трудность здесь, как я старался показать, объясняется различием познавательных установок. Китайская цивилизация ориентируется на глубинные уровни опыта недоступные для рефлексии и неприемлемые для индивидуалистической мысли. Она воздвигнута на принципе априорной, спонтанной сообщительности, совместности всего живого, а потому требует открытости миру и неординарной духовной чувствительности, что требует ценить личность по степени ее внутреннего просветления. Попытки Запада навязать Китаю свой набор индивидуальных прав и свобод закономерно провалились, ибо китайский образ человека не менее глубок и универсален, чем западный. Более того, осторожное, мягкое, отчасти даже уступчивое с виду продвижение Китая на евроазиатском континенте в свете синергийного принципа является способом наращивания стратегического преимущества. Эта стратегия проистекает из как будто парадоксальной, но в действительности очень эффективной формулы: чтобы получить, надо отдать, чтобы возвыситься, надо умалить себя, и т. д. Но это означает как раз, что Россия может и должна взять на себя инициативу в определении форм и методов экономического и цивилизационного общения в сердце евроазиатского континента.
Реализация синергии не требует никаких условий кроме разве что полной свободы общения. Она может начаться где угодно и как угодно. Это не благое пожелание, а констатация реального положения дел на евроазиатском просторе, где всегда свободно сходились и смешивались самые разные народы и социальные группы. Для Евразии характерно то, что иногда называют свободно конвертируемыми отношениями. Речь идет об отношениях, регулируемых не законами и даже не обычаями, а простейшими моральными чувствами: гостеприимством и радушием или, напротив, недоверием и враждебностью. Китайская ритуалистическая модель поведения и мышления есть не более чем сублимация этого типа отношений. Соответственно, основу социума в Евразии составляют разного рода естественные, саморегулирующиеся общности: семейные, клановые, соседские, этнические, культовые, профессиональные и т. д. Эти сообщества взаимопомощи имели, как принято сейчас говорить, сетевой характер и не могли создать гражданского общества и публичной политики, но их сплетение создавало пеструю и прочную социальную ткань.
Легко понять, что социальная амальгама евразийского типа определенным и довольно жестким образом структурировалась по оси империя – локальность, а отношения между этими двумя полюсами евразийского мира относились как раз к разряду свободно конвертируемых: они допускали и противостояние, и преемственность. Сетевые сообщества, с одной стороны, несли в себе сильный демократический заряд, а с другой стороны, находились в притяжении «вертикали власти» и, будучи встроенными в нее, способствовали укреплению авторитарного режима. Об этой двойственности социума в Евразии нужно говорить особо, но в любом случае при разработке современных проектов межгосударственного сотрудничества в этом ареале следует учитывать двухуровневую структуру здешнего общественно-политического уклада и искать наиболее подходящие для каждого уровня формы взаимодействия.