Особое значение в развитии евроазиатской синергии имеют проекты в области инфраструктуры и логистики, которые, как уже отмечалось, больше всего интересуют Китай. Безусловно, создание трансконтинентальных транспортных артерий – главное условие формирования евроазиатского мира как особой глобальной общности. Однако сотрудничество в области коммуникаций имеет далеко не только экономическое значение. Переход «от Поднебесной к Поднебесной» или, по сути, путь, пронизывающий мир от края до края, как раз и составляют внутреннюю меру мира, условие соразмерности его частей и его целостности. Трансконтинентальная трасса сущностно синергийна, поскольку призвана создать образ грядущего, еще не явленного евроазиатского мира, раскрывая дискретную и сетевую природу этого мира. Отсюда проистекают особые требования к различным измерениям дизайна новых трасс – инженерному, архитектурному, экологическому. Творимый этими трассами мир должен стать в полном смысле образом творческого мгновения, приоткрывающим завесу над неизведанным будущим и забытым прошлым. Это мир, так сказать, пост-архео-истории, который призван стать пространством совершенно нового вида туризма – глобального. Из уже существующих попыток освоения этого задания хорошим примером может служить новая столица Казахстана – Астана.
И отдельная личность, и вся человеческая культура изменяются и растут через опыт встречи, открытия «явлений и чудес» мира, что означает прежде всего открытие великого в малом, небесного в земном. Но в конце концов чудесное явление – это сам мир. Мир дает себя миру. От нас зависит, сможем ли мы вернуть чудо в жизнь.
Интервью журналу «Россия в глобальной политике»
– Для начала – «разминочный» вопрос: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда…». Насколько этот образ актуален?
– Ничего себе разминка! Это вопрос на все времена. Без оппозиций невозможно мыслить. Для начала их надо осознать. Но их можно и нужно преодолевать. Тем более что, на мой взгляд, какого-то онтологического противоречия между Востоком и Западом не существует.
– И в чем выражается этот разрыв?
– В характере человеческой самоидентификации. Есть то, что делает европейца европейцем, – идея формального тождества, что обусловливает привязанность к историческому бытию и рождает трагическое мироощущение. В реальной жизни Запад и Восток могут существовать параллельно, без войн. Ибо ни тот, ни другой не требуют той безусловной искренности, которая есть в русском человеке, чуждом обоим мирам.
– Россия и Китай – какие черты народа, государственного устройства, культуры, традиции нас сближают, какие – разъединяют?
– Не будем мелочиться, тем более что отбор и оценка «черт» жизни пугающе произвольны, стереотипны и легко поддаются манипуляциям. Я предлагаю вести разговор в категориях «метацивилизационных» укладов. В основе последних лежат определенные познавательные матрицы: для Запада – формальная идентичность, а для Восточной Азии – идея превращения,
– То есть Запад делает Западом его идентичность и желание ее отстаивать?
– Фридрих Шлегель двести лет тому назад сказал, что только Европа – обособленный мир. Европейцы выстроили себе крепость, которую они не отдадут, даже несмотря на то, что сегодняшняя западная мысль принимает посылки, очень близкие восточным традициям. Поиск единства в различиях сближает Евросоюз – даже помимо его желания – с нарождающимся евразийским содружеством, ведь ритуал на Востоке имеет такую же природу: утверждение единства через различие.
Современные общества одержимы поисками своей идентичности. Вероятно, потому, что торжество капитализма с небывалой силой утверждает анонимность, безличность всего, что причастно круговороту капитала. По той же причине образы идентичности невозможно найти в настоящем. Их приходится искать в недосягаемом прошлом. Ностальгия по культурным корням – фирменный знак модерна. «Чудо, которым была Индия»; «Россия, которую мы потеряли»; «возвышенная древность»… Оттого же обостренное национальное самосознание, как правило, приводит к результатам, неожиданным для банального национализма: оно заставляет заново «открывать» свою страну.
– Можно ли, упрощая, сказать, что Евросоюз – это «Поднебесная без Мандата Неба»?