В России этот исток жизненного опыта представлен, пожалуй, в наиболее непосредственном и откровенном виде равно далеким и от эстетической созерцательности, и от игровой увлеченности, хотя русскому характеру не чуждо ни то, ни другое. Недаром Россия снискала прозвище «мира миров». Правда всечеловеческого проявлена здесь ярче всего, но осознана, пожалуй, менее всего. Русская идентичность пронизана самым радикальным самоотрицанием. Отсюда и природная искренность русских, вечно занятых исканием правды, и их не менее поразительная нечуткость друг к другу, и их сильнейшее чувство юмора, и неискоренимое лукавство.
Русскую склонность к вранью, к хлестаковщине нередко списывают на азиатское, «скифское» начало России, и это было бы верно, если бы речь не шла о вкорененной в азиатское мышление стратагемности. В России она таковой не осознается и в традициях национального самосознания никакой роли не играет. Но речь, конечно, не о том, чтобы перекрасить Россию в азиатскую державу. Вопрос в том, каково предназначение России в поиске точек соприкосновения Запада и Востока.
Евразия, предположили мы, это мир пустынножительства. Или, по крайней мере, мир, обретающий в пустынножительстве свое внутреннее основание. Что означает такой жизненный уклад как явление человеческой природы и уклад человеческой жизни? Жить в пустыне – значит, прежде всего, жить вне людей или, скажем точнее, вне толпы и всего «слишком человеческого». Жить без нарочитого и надуманного, без условностей человеческого общежития. Быть в своем роде единственным, несравненным. Пустыня требует от ее обитателей открыться чему-то не— и сверхчеловеческому в себе; она обнажает в нашем образе человека какой-то непостижимо глубокий водораздел, за которым откроется, может быть, и какая-то его новая сущность, его еще неведомая полнота.
Пустота пустыни все вмещает в себя, в ней встречаются и уживаются полярно противоположные начала. В ней, как известно, сходятся райская чистота и демоническое запустение: встреча непостижимая и даже невыносимая для «ясного ума». Невыносимость предстояния пустоте пустыни сглаживается, скрывается миражами и фантомами – непременными спутниками пустыннической жизни и даже, в сущности, единственной ее реальностью. Простор пустыни заполнен чувственным зноем, неисцелимой маятой духа:
Пустыня – первичное условие существования. Уйти в пустыню – значит вернуться к началу всего сущего, истоку опыта. Недаром говорится в русском фольклоре: «мать-пустыня». Вот лучшее определение места как мирового вместилища и, следовательно, всепорождающего или, лучше сказать, дающего всему рождаться лона.
Очень точное слово: «в полубреду». По ту сторону и движения, и покоя. Сознание рождается и растет от столкновения своего и чужого, покоя и движения и постоянного снятия этого столкновения. Его лучший прообраз – не только и даже не столько свет, луч, сияние, сколько весы, которые удерживают в равновесии все мировые силы. Сознание питается несчислимой глубиной метанойи, самопреодоления. Бессонница, вселенская маета – его верные признаки. А потому сознание должно оставить себя, чтобы предоставить себе быть и, следовательно, прояснить, просветлить себя.
Азия, эта праматерь человечества, знает способы укоренения культуры в глубине самой природы, возвращения человека в нерожденное состояние – мир блаженного изобилия и самодостаточности. По словам даосского патриарха Лао-цзы, он не похож на обыкновенных людей тем, что те