Вот главные черты философемы пустынничества: последнее воплощает первозданную цельность бытия и, следовательно, чистую актуальность существования, но в то же время предваряет, предвосхищает собой мир. В приведенных выше строках М. Волошина метко схвачено непрерывное колебание пустыни между пустотой и наполненностью, покоем и движением. Место-вместилище требует смещения. Точнее сказать, первозданная цельность пустыни мгновенно замещается бескрайней зыбью виртуальной, фантомной стихии. Мать-пустыня – это вечная отдача себя Другому, нескончаемый переход из ничего в (как бы) нечто. Вселенское скольжение между бытием и бытийностью, в котором ничто ничему не противостоит, но и не тождественно другому. Таково пространство всеобщего соответствия. И если чистое событие находит основание во всеобщей событийности, то бытийный статус явленности оправдывается иллюзорностью всех явлений. Поистине, чем пустынее пустыня, тем обильнее и ярче ее миражи.
Итак, пустыня в широком смысле, т. е. всякое пустынное пространство, в том числе горы, лес и т. п., соприкасает с имманентным Началом жизни, внутренним дном опыта и приучает жить «всегда иным» – изменчивым, летучим, непостижимым для мысли чужим своим. Ее обитатели, по свидетельству исследователя таких разомкнутых, чуждых нарциссической рефлексии и потому труднодоступных зон мира, умеют «схватить или скорее быть захваченными тем витающим нечто, тем таинственным, аморфным, ускользающим, которое мы обычно не можем вместить… Они не только обладают способностью ухватить это нечто – их культура предоставляет им действенные символы, которые позволяют сделать зримыми эти могучие импульсы, внезапно возникающие в их сердцах и мгновенно исчезающие, подобно образам сновидений…»[25].
Итак, только сознание смещенности Начала и, следовательно, призрачности всякого опыта указывает на истину традиции. В свете духовного прозрения образ ценен именно тем, что ничего не обозначает и даже не существует. Богатство образов в евразийских культурах объясняется как раз тем, что эти образы несут в себе собственный предел. Мотив очень архаический, восходящий к первым проблескам человеческой сознательности. Сибирские шаманы на вопрос, почему они не имеют образов духов, которым поклоняются, отвечают, что эти образы слишком переменчивы, чтобы их можно было запечатлеть.
Желание уберечь первозданно-фантомные образы мира от хищничества рефлексии, которая стремится присвоить им ту или иную идентичность, пронизывает все слои евразийского мировоззрения от первобытного шаманизма до буддийской метафизики и конфуцианской морали. Наиболее развитые цивилизации, вроде китайской, лишь дополнили его нравственным заданием и техникой медитации, но сохранили в полном объеме его главное условие: сопричастность к истоку всего происходящего. Главное требование той же китайской традиции к подвижнику – поистине, пустынножителю духа – заключалось в том, чтобы «не было ни форм, ни образов, во всем теле зияла пустота». Способность хранить, бдить в себе пустотность как раз и возносила человека к Небу, возвышала его даже над духами, давала ему моральную власть над миром. Акт самовосхождения духа открывал не предметность предмета, доступную манипуляции, но непроницаемую бездну чистой вещественности вещей. «Мудрый уподобляется своему праху», – говорит Лао-цзы. Ту же мысль удачно выразил Дун Цичан, сказавший: «Небо и Земля – одна антикварная вещь». В этой формуле на удивление органично слиты метафора и буквальное значение, и эта слитность – тоже примета евразийского мировоззрения.
