Евразия и всемирность полностью

Таковы начала метафизики события, определяющей евразийский взгляд на человека. Этот взгляд интересует не то, что есть мир и человек, а то, с чего начинаются мир и человечество: он ищет не антропоморфную, человекообразную, а, так сказать, антропогенную, человекопорождающую реальность. Он исследует не знание и опыт сами по себе, а то, откуда произошло и то и другое. Традиционное занятие западных философов: исследовать «данность» сознания или вещей – в свете евразийского миропонимания кажется наивным и бесплодным. Ведь сознание никогда не есть то, чем оно является, так что в нем нечего сознавать. Тем не менее идея начала имеет собственную – и притом очень строгую – логику. Речь идет о чем-то, что предшествует всему сущему и известному. Приписав началу какое бы то ни было предметное содержание, мы убьем его. Начало, следовательно, содержит в себе собственное отрицание, уводит за пределы самого себя, не держит себя. Подлинная сущность начала – вечная текучесть, непрерывное становление, происхождение из себя самого, всевместительное смещение. Это первичное наблюдение полностью согласуется с чистым опытом жизни в нас. Речь идет о чем-то актуальном, но вечноизменчивом, ускользающем от себя самого, несущем в себе бездну инаковости, причем последняя больше характеризует начало, чем его актуальное состояние и в этом смысле первичнее и важнее всего наличного и данного. Поистине, мы возвращаемся к себе в той мере, в какой теряем себя. Мы возвращаем вещам полноту их бытийствования в той мере, в какой отказываемся от господства над ними. Так мы освобождаем себя.

Итак, не предметы, а события, не схемы, а динамические конфигурации сил, не знание, а чувствительность. Таковость и есть имя этой силы и непреложного порядка Вселенной, ибо она есть сама бытийственность бытия. В ней мы соучаствуем мировому творению, вовлечены в активное отношение с вещами, открываемся безмерной мощи жизни, которая наполняет весь мир, но не принадлежит никому в отдельности.

Теперь мы можем указать две характерные черты отношения к человеческому опыту вообще и сознанию в частности в духовных традициях евразийского мира.

Во-первых, все есть ровно настолько, насколько оно не есть, каждая вещь изначально, а не в силу каких-то умственных ухищрений несет в себе свою инаковость: подлинный ум – это «не-ум», подлинное «я» – «не-я» и т. д. Каждая вещь оправдывается своим внутренним пределом, в котором она сообщается со всем сущим и причастна вечносущему. Оттого же задачей познания считалось «осознание несознаваемого», «видение невидимого» и т. д.

Во-вторых, опыт и знание человека интересовали восточных учителей не сами по себе, а лишь в связи с вопросом о том, откуда они появились и куда влекут. Субъективные чувства и представления, равно как и отвлеченные атрибуты человеческой природы вроде «естественных прав и свобод», не имели в их глазах сколько-нибудь большого значения или ценности.

Подлинное начало – это не идея, сущность, субстанция или форма, а спонтанное событие, которое несет в себе «вечно иное», и в своем пределе, как уже говорилось, соответствует событийности всего сущего. Поэтому мало сказать, что «некое первозданное и первичное чувство «я» во плоти действует по крайней мере с самого рождения» и что «телесные схемы в некоторых важных смыслах являются врожденными»[26]. Такая первичная, преадаптивная, предвосхищающая (proprioceptive) опыт сознательность представляет собой именно встречу, совместность, скрещение различных и даже несопоставимых сил. Вершина мудрости совпадает с полной спонтанностью жизни, а сообщительность тел – подобная двуединству зародыша и материнского чрева – предваряет и обусловливает всякое общение и сообщение. Возвращение к этому до— или, если угодно, постчеловеческому состоянию было главной задачей восточных традиций. Речь идет об открытии вселенской значимости человека.

Поставив вопрос о начале нашего жизненного опыта, мы наталкиваемся на уникальные в своем роде трудности описания и анализа предмета наших размышлений. Классическая философия Запада, которая сводит сознание к рефлексии, умозрению или субъективной воле, здесь совершенно бесполезна. Ничем не помогают решению этого вопроса и данные чувственного восприятия. И то и другое, несмотря на их видимую ясность и доступность, как раз закрывают путь к переживанию реальности в его первозданно чистом виде. В сущности, здесь нельзя говорить даже о «чистом» восприятии, поскольку в исходной точке опыта еще некому и нечего воспринимать. Речь может идти лишь о гипотетическом чистом, спонтанном, лишенном атрибутов событии или, точнее, самоаффекте, который составляет существо жизни.