Евразия и всемирность полностью

На Западе много недоразумений возникло вокруг проблемы соотношения активного и пассивного модусов бытийного Начала. Логически началу и тем более творению мира должна предшествовать сама его возможность или условие. Такую возможность с античных времен в Европе обозначало понятие гиле, места как чистой вместительности, материнского лона мира, которое одновременно все порождает и все вмещает, а главное – отдает себя миру вещей, своему другому. Как заметил основатель феноменологии Э. Гуссерль, в истоке сознания, он же природа гиле, лежит «самоданность потока» существования, другими словами – безначальный акт самооставления, или, согласно одной формулировке, «первичное единство естественного дарения», которое предшествует рефлексии[27]. Так пустыня дает себя миру. Здесь становятся нераздельны форма и материя, интенциональность и первичная заданность жизни, «исток» и «исход» мирового движения (см. гл. 1 «Дао дэ дзин»). Чистое событие, таким образом, имеет характер поступательного возвращения, в котором давать и получать оказываются нераздельными и относятся к некой бытийной преемственности вне протяженности и длительности, прежде всякой последовательности[28]. Сам Гуссерль отказался от замысла исследовать эту пустотную материальность мира, решив, что ему придется иметь дело с полной пассивностью сознания. Это решение было, несомненно, предвзятым, продиктованным привычкой, подкрепленной, помимо прочего, грамматической структурой индоевропейских языков: обязательно различать активный и пассивный модусы существования. Гуссерль отметил, что этот сокровенный субстрат опыта предстает как бы «преемственностью моментов ревербирации». И добавил, что для ее обозначения у европейской мысли «нет имен» и говорить о ней можно только метафорически, чего философия, по его убеждению, делать не должна[29].

В современной феноменологии имеются две полярные точки зрения на вопрос о природе сознания. Одна из них, представленная французским постмодерном (Деррида, Делёз, Лиотар, Нанси), выводит сознание из чистого различия как повторения неповторяемого, или, говоря языком Востока, недвойственности бытия. Другая, разными путями развитая М. Анри и М. Франком, возводит самосознание к априорному единству опыта, изначально заданной самотождественности. Давно известная собственно философская трудность проблемы заключается в невозможности рефлексии о самосознании при его несомненной интимной предъявленности опыту[30]. Самосознание задано нашему «я» как прикровенное знание себя, опыт близости к себе, интуиция чистой встречи никого ни с кем, предваряющей всякую идентичность. Но чистая конкретность опыта недоступна определению и даже описанию, всегда иносказательна, выражается метафорически. Самосознание обусловлено некой реальностью, «темной бездной» опыта, которую можно смутно «чувствовать», но нельзя знать[31]. Ясность умозрения и чувственного восприятия, повторим еще раз, обманывает нас. Мир не просто сложен, но сложен из себя и в себя складывается. Мир пребывает в собственной складке, он есть, если продолжить игру этого слова, свой собственный склад. Это означает, что между явленным и действительным всегда есть временной зазор, и мы видим мир только в его смещении. Показательно, что на Востоке, в отличие от Запада, допускали присутствие в сознании некой сокровенной, непрозрачной для рефлексии глубины: «в сознании есть еще сознание», – говорится в древних китайских текстах. Познание реальности, говорится в первой главе «Дао дэ дзина», требует «сокрытия» (преодоления) всякого предмета сознавания, а затем сокрытие самого акта сокрытия, отчего явления мира предстают «множеством чудес», т. е. никогда не соответствуют логическим выводам и несводимы к постулированным причинам.

Следует поэтому различать между сознанием того или иного предмета и тем, что можно назвать сознательностью как таковой, бдением как чистым самосвидетельствованием существования. Люди обычно что-то слушают, но мудрый вслушивается в слушание. Классический пример подсказал еще Августин, заметивший, что он теряет непосредственное сознавание (можно сказать чувство) времени в тот момент, когда отвечает на вопрос, сколько сейчас времени. Определяя какую-либо сущность, мы, очевидно, перестаем сознавать сам акт сознавания. И наоборот: внутреннее переживание времени по сути вневременно. Оно имеет характер чистого, беспредметного бдения, ни на что не направленного внимания, которое не силится ничего познать, но, как ни странно, дарует способность постигать внезапность всего происходящего, в конце концов – прозревать во всяком явлении чудо. Предельная пассивность бдения, которая равнозначна высшей чуткости, выявляет творческую силу бытия. Жить бдением, как метко подмечено у Александра Блока, значит