Есть в этой способности и очевидная практическая польза. Поскольку соматическая просветленность предшествует всем вещам, она позволяет упреждать любое действие противника (любопытный поворот азиатской темы предупредительного поведения). Мастер тайцзицюань не видит противника и тем более не дает противнику видеть себя. Он лишь «следует силе обстоятельств», которую приучается распознавать, взращивая в себе духовную чувствительность телесного сознания. Не входя в конфронтацию в точке контакта, он преобразует физическую силу в мощь вращающейся сферы, намного превосходящую пространство материального тела. В границах (безграничных) этой сферы движение энергии и выброс силы не могут быть произвольными, но регулируются бытийной «волей» в соответствии с мировым ритмом проистечения энергии.
Высшему уровню мастерства в тайцзицюань дается довольно конвенциональное определение: «духовная просветленность» (шэнь мин). Технически речь идет о мгновенной реализации всего потенциала контакта без внешнего движения и даже на расстоянии, т. е. о полном преодолении условностей физического мира. Просветленность дарует понимание, потому что предполагает внутреннюю отстраненность от всего воспринимаемого и переживаемого. Но эта дистанция принадлежит внутреннему телу и потому имеет и чувственное, и практическое измерения. Вот почему бдящее сознание порождает навыки и целые традиции духовной практики, лежит в основе образования, но в то же время обладает способностью прерывать автоматизм привычки – или, как выразился один китайский художник, «взмахом кисти стирать все накопленное предыдущими поколениями».
Ключ к последовательному прояснению телесной сознательности в тайцзицюань – решимость превзойти, т. е. «оставить» все наличное и данное, постоянная открытость самой открытости бытия. Основные этапы этого пути названы в устном наставлении:
«Если применять физическую силу, будешь косным.
Если следить за дыханием (ци), будет застой (в течении энергии).
Если полагаться на волю, будет одухотворенность (лин).
Если нет воли, будет чудесное действие (мяо)».
Первые две стадии относятся к физике и психосоматике человеческого бытия. Третья ступень обозначает уровень духовного ритма, резонанса мировых сил, который превосходит уровень собственно биологической жизни. Наконец, «чудесное действие» (мяо) или «чудесное соответствие» (мяо ин) указывает на невероятный «гром не из тучи»: совершенно спонтанное и пустотное соответствие внутренней и внешней сторон опыта в зеркальности бытия, когда все само делается и само сказывается. Мастер жизненного бдения в любой ситуации удерживает превосходство, не выказывая себя и, стало быть, не навлекая противодействия и тем более неприязни других.
Духовное бдение лишь позволяет с необычайной ясностью увидеть то, что изначально предоставлено человеку мощью «жизненной воли» – решительно ничего не-волящей: открыть родной мир. Так на картинах китайских живописцев «чань-буддийской школы» из вихря всесокрушающей, все и вся рассеивающей жизненной воли внезапно проступают знакомые, даже стереотипные детали: дерево, домик, дорога и одинокий путник – мир типовых форм, навеки впечатанных в жизнь силой просветленного сердца. Парадокс в том, что дать жизнь миру может лишь тот, кто научился его не видеть (в положительном смысле: не видеть). Еще Лао-цзы изрек скандальную (но поэтому, наверное, оставшуюся незамеченной) истину о том, что при всей неизбежности разделения людей на добрых и недобрых не ценить первых и не презирать вторых есть «главный секрет» мудрости. Или, как гласит китайская поговорка, «учитель и ученик подобны двум прохожим, которые случайно сторговались на дороге и разошлись, забыв друг о друге».
Здесь мы неожиданно открываем истоки регулярных кризисов государственности евразийского типа с ее идеалом «симфонии» духовной и светской властей, небесной вечности и земного века. В точке высшей ясности духа, когда все есть таким, каким оно видится, и духовный опыт совпадает с «пределом зрения и слуха», религиозная традиция просто дублирует эмпирическое восприятие, а на практике в силу своего авторитета подавляет и подменяет собой государство, которое становится фактически объектом внешнего управления (Византия под турками, Тибет под монголами[74]). В этой ситуации инверсии небесного и земного, переноса на естественное восприятие небесного света жизни (что, замечу, с древности было известно и в Китае) иерократия питает мечты о духовном величии традиционного жизненного уклада при полном бессилии государства.
* * *