Тема волевой самотипизации осталась чисто модернистской утопией и притом имевшей катастрофические последствия в истории. Ее порок очевиден: острое и неразрешимое внутреннее противоречие, присущее стремлению субъективной воли превозмочь эмпирическую субъектность. В последнем акте этой исторической драмы или, если угодно, трагикомедии модернистского эго мы увидим, как самовластный субъект ожесточенно, но заведомо безуспешно, в кричащем противоречии с принципами своего бытия пытается «стереть в лагерную пыль»[78], превратить в чистый объект самого себя. В любом случае тип «рабочего» предполагает разделение общества на элитарно-аскетический «орден» мастеров самоконтроля и ленивую, корыстную толпу. Модерн исповедует совершенно извращенный, предвзятый взгляд на телесную жизнь, который есть, впрочем, лишь оборотная сторона сведения сознания к тавтологии чистой субъектности. Нет никакой возможности достичь полноты личного бытия посредством этой, как выражается Хайдеггер, «самосвязывающей» (Selbst-Bindung) мысли, которая заставляет отречься от глубины жизненного опыта ради формальной и прямо самоубийственной самотождественности[79].
Между тем идеология авангардной партии с ее разделением общества на сознательных вождей и несознательные массы есть лишь проекция на общество внутренней коллизии модернистской личности, которая расколота на самовластный, рациональный разум-субъект и иррациональное, пассивное тело-объект. Это неразрешимое противоречие с устрашающей наглядностью воплотилось в истории модернистского «ордена меченосцев» вечно занятого поисками врагов, предателей, шкурников и прочих «несознательных элементов», для которых нужны «исправительно-трудовые лагеря», в конечном счете – лагеря смерти. Более того, внутренняя организация такого «ордена» вследствие его авторитарной природы неминуемо принимает вид полного господства его руководителей над рядовыми членами, что сопровождается вырождением морального пафоса корпорации в чистую формальность. Сущностной чертой нового «ордена меченосцев» становится системное, репрессивное лицемерие. С неизбежностью и в короткий срок вся власть сосредоточивается в руках партийного вождя, который становится полноправным диктатором.
Модернистская утопия корпоративности имеет в западной цивилизации свой антипод, или, точнее, свой негативный слепок в традиции индивидуалистического бунтарства, начиная с либертинов и «подпольного человека» Достоевского и кончая современными либертариями. Историческим же ответом на фашистскую утопию самотипизации стала идея неформального, полностью демобилизованного, «бездействующего» сообщества, лежащего по ту сторону всех общественных институтов и самой идеи общественности. Речь идет о всегда отсутствующем, переживаемом только «здесь и теперь» сообществе, которое основано исключительно на опыте самоотличия, чистой сопричастности или разделения (
Но свято место пусто не бывает. Там, где отменены идеалы и нормы, воцаряются игра и фиктивные идентичности. Таково «общество спектакля», или, точнее, общество всеобщей зрелищности, которое определило лицо позднего, глобального по своим масштабам капитализма, вооруженного информационными технологиями. Редко замечают, что эта зрелищная общественность не лишена своих острых коллизий. Она предполагает экстатическое переживание причастности к недостижимой основе или сущности своего существования, но сводится к простой соположенности явлений, «изоляции в стаде»[80]. С этой точки зрения «грядущее сообщество» тоже имеет свои легко узнаваемые прототипы в лице современных молодежных сообществ с их произвольными идентичностями, всевозможными симулякрами и перформансами, или, говоря языком молодежного сленга, «понтами» и «прикидами»[81]. Идеал такой общественности – профанная святость, истина, обретаемая в имманентности жизни.
Смысл подобной корпоративности, которую можно условно назвать постмодернистской, заключается в том, чтобы, сохранив волящий и изолированный субъект – это незыблемое основание модерна, – вывести его смертоносный нарциссизм в эстетическое пространство искусства и, более того, в публичность медийного зрелища. Здесь корпоративность оказывается медийным эффектом без содержания. В сущности, она так же утопична и лицемерна, как «тотальная мобилизация» общества «самосвязывающей воли». Ибо не может быть жизнеспособной корпорации без «вызова иного» или того, что по-русски зовется зазрением совести: взглядом из-за горизонта видимого в пространстве совместного ведения и водительства.