Каким образом описанная феноменология «бдящего сознания» определяет формы человеческого социума? Несомненно, она бросает серьезный вызов западной социальной теории. Последняя даже в своих коллективистских изводах основывается на индивидуализме. Индивид в западной мысли эпохи модерна – носитель разума и, соответственно, законодатель общественной жизни и главная общественная ценность. Благодаря историческому опыту и работам ряда проницательных критиков (Ч. Тэйлора, А. Макинтайера, Ж. Бодрийяра и др.) ограниченность и внутренние противоречия индивидуализма и порожденных им идеологий (либерализм, но по-своему также социализм и национализм) сегодня настолько хорошо известны, что не требуют сколько-нибудь подробных разъяснений. «Индивидуальное я, – резюмировал в 1990 г. Ж.-Л. Нанси, – существует сегодня только как остаточное явление»[75]. Достаточно сказать, что индивидуализм в его либеральном изводе неспособен установить какие-либо общие цели и ценности, в отсутствие которых роль регулирующей инстанции в обществе выполняет капиталистическое потребительство – сила в высшей степени иррациональная.
Ограниченность модернистских идеологий проявляется особенно наглядно в их неспособности даже признать и тем более культивировать потребность человека в духовном совершенствовании, превозмогании себя. Между тем именно в этом заключается смысл корпоративного начала в общественной жизни. Столь же очевидно, что корпорация не может быть формализована и держится необъективируемым, всецело внутренним опытом «единотелесности» ее членов. Мудрец у Лао-цзы «не имеет определенных устремлений», он живет «душой народа». Напротив, попытки учредить «народ» сверху, начиная с «народности» Николая Первого и кончая гитлеровским Volk, были в лучшем случае бесплодны, в худшем заканчивались катастрофой. И наоборот, созданию жизнеспособный национальной общности всегда сопутствует освободительное восстание или война. А все потому, что корпорация в формально-юридическом смысле всегда репрессивна, не удовлетворяет потребности человека в свободе и творческом сотрудничестве с себе подобными. Она никогда не стоит жертв, положенных на ее алтарь.
В европейской истории самой энергичной попыткой преобразить общество в корпорацию стала идея типизации опыта, возведения отдельных личностей и человеческих общностей в определенный социокультурный тип. Так, в книге «Рабочий» (1931 г.) протофашистского в то время писателя Эрнста Юнгера в манере, словно пародирующей тезис М. Вебера о значении «мирского аскетизма» в процессе модернизации, предложен план перековки целого народа (предположительно немецкого) или даже расы в общечеловеческий тип, который воплотит всеобщую, но определенную и даже унифицированную во всех своих проявлениях форму жизни (Юнгер называет такую целостность гештальтом). Возведение отдельной личности в тип требует аскетической бедности и даже готовности к самопожертвованию. Вставшие на этот путь составят нечто вроде элитарного ордена героев. Юнгер мечтает о времени, когда «мощный и дорогостоящий арсенал цивилизации будет обслуживаться и контролироваться персоналом, живущим в монашеской или солдатской бедности. Явления, подобные немецкому рыцарскому ордену, прусской армии, Societas Jesu (орден иезуитов. –
Несколько лет спустя М. Хайдеггер, касаясь той же темы, назвал движущую пружину этой перековки «человеческого материала» в определенность типа: нигилистическая воля к власти, имеющая целью установление абсолютного господства над миром и себе подобными ценой… «опустошения Земли». В ряду предвестников этой тотальной самотипизации человечества Хайдеггер называет все те же «прусскую солдатчину и орден иезуитов». Среди философов зачинателями этой тенденции, по Хайдеггеру, были Декарт и Кант, но исторически она наследует заданию христианства[77].