Евразия и всемирность полностью

«„Еще не выйти из своего прародителя“ означает пребывать в центре круговорота и соответствовать всему без края и предела. Тогда поля сами собой пашутся, ткани сами собой ткутся, ритуалы и наказания сами собой исполняются, и все дают друг другу обрести покой в своем небесном начале… Это значит: пребывать в отсутствии всего и не добиваться славы, следовать другому в таковости и не иметь корысти. Обыденность и простота такой жизни как раз означают схоронить мир в мире»[92].

В разъяснении Ван Фучжи перечислены все основные мотивы жизненной мудрости Китая: возвращение к центрированности бытия, блаженная «пред-оставленность» мира себе и соответствие «таковости» всякого существования, когда люди взаимной уступчивостью и даже, можно сказать, политикой любезности реализуют свои жизненные возможности и дарят друг другу счастье, т. е. причастность к полноте бытия. Но этот мир никто не может видеть, он схоронен сам в себе, спрятан в собственной складке и потому не может потерпеть ущерба. А там, где нет ничего внешнего, видимые образы имеют, конечно, как бы фантомную природу. Этот мир принадлежит всегда «потерянному» истоку воображения, которое, как хорошо показано у Г. Башляра, дарит укрытие и покой душе. Но именно потому, что в нем нет никакой метафизической глубины, он же предстает самой что ни на есть обыденной сценой быта. Этот уютный и радостный мир соответствия всего всему (а в равной мере ничего ничему) знает только бесконечную глубину самоподобия, где нет оппозиции истинного и ложного. Отчасти он напоминает утопию тоталитарного единства, но он совпадет с ней, только если приписать ему – совершенно произвольно – статус «объективной реальности», доступной взгляду и контролю диктатора[93]. Здесь выявляется подлинная задача мысли: держать символическую дистанцию между воображением и действительностью, не отрывая одно от другого.

Развитие, напомнил недавно О. И. Генисаретский, происходит от развитости[94]. Это значит, что развитие возможно только в «небесной» перспективе полноты жизни, в «промельке центрированности» с его фантазмом первозданного покоя. Нет лучшего импульса для развития, чем смертельная опасность, когда мир вокруг как бы замирает от необычайной активности духа, перед внутренним взором «проносится вся жизнь», и нужно найти способ жить сызнова… В такие моменты человек свободен, как никогда, ему доступны любое умение, любые открытия. Вот когда справедлива формула Маяковского: «Был бы человек – искусство приложится».

В нарисованном Ван Фучжи обществе «прародителя», вообще говоря, нет ничего наивного и примитивного. Напротив, это высокоразвитое сообщество высоких мастеров своего дела, у которых все идет как по маслу, так что предметная сторона работы оказывается вовсе забытой. Именно высочайшее мастерство и сопутствующая ему обостренная чувствительность духа позволяют людям «забыть себя и мир», притом достичь высшей чуткости, вести себя предупредительно, что значит открыться всеохватывающей открытости мира, быть как вода в воде, Адам в раю. Перед нами сообщество сердечной сообщительности, которое требует качества духовного просветления, пожалуй, недостижимого для сознания индивидуального, рефлексирующего. Становится понятным, почему китайцы верили в то, что «каждая улица полна мудрецов» (заметим, не мудрых одиночек). Но если речь идет об истине, неотделимой от общения, значит, эта истина имеет стратегическую и вместе с тем нравственную природу.

Все сказанное выше о реальности соответствия соответственности имеет прямое отношение к нарождающемуся глобальному миру. Глобальность как симптом «завершения истории» имеет глубоко двойственную природу: от нее веет ледяной пустыней анонимного «обмена информацией», но она же обнажает потребность в подлинном общении, которое всегда случается по поводу того, что предстает «утраченным» в наличном опыте. И она дает технические средства для такого общения.

Если глобальность вместо трансцендентной вне-мирности утверждает всемирность, значит, быть вместе в глобальном мире означает именно быть в-месте, и притом в каком угодно месте. Очевидно, что «разъединяющий синтез» такого всеединства подчиняется логике подобия или симулятивности и тем самым бросает вызов политической традиции Европы с ее наследием полиса-государства, национального суверенитета, институционального общества и т. п. Как ни странно, Запад, сделавший глобализацию необратимой, сегодня испытывает от нее и наибольший дискомфорт. Философема симулятивности многими воспринимается на Западе как культурная катастрофа (чем она, вероятно, и является в рамках гуманитарного проекта модерна).