В жизни, начинающейся каждое мгновение как бы с чистого листа, все случается, но ничего не происходит, ничто не из чего не проистекает. Она строится не на равнодушии к окружающим, а, напротив, на предельно обостренном внимании к миру и, следовательно, безупречной стилизации всех телесных движений и даже чувств.
Все сказанное здесь о роли места-вместимости в глобальном мире едва ли складывается в формальную систему мысли, но в нем есть определенная и даже в своем роде строгая последовательность, некий общий знаменатель, выраженный наиболее отчетливо в мотиве «разъединяющего синтеза», «дифференциального единства». Есть в предложенном подходе и своя новизна: он требует глубже и пристальнее вглядеться в «ночь мира», лежащую в истоке жизненного опыта. Он возвращает термину «теория» его исконный греческий смысл «феории»: видения потустороннего и божественного.
Природа этого божественного марева, заповедного места-вместимости, материнской утробы мира есть абсолютное, само себя и из себя проясняющее и одновременно затемняющее подобие, несотворенная открытость и, конечно, превращение, мгновение кратчайшей, недоступной не только восприятию, но и мысли длительности. Нет ничего более сокровенного, чем духовный свет. Но в «темных лучах» мировой событийности все сущее выявляется «как в зеркале или во сне». Это средоточие всех жизненных миров, одновременно разъединяющее и собирающее их, структурируется по образу двойной спирали. В нем сходятся, оставаясь непрозрачными друг для друга, небесная высь власти и стихия земного быта. Вечно отсутствующий миг чистого события приковывает к себе внимание всех, но недоступен обладанию. Тем самым он воплощает политическое (хотя и необъективируемое) начало любого социума, а равным образом стратегический элемент любого действия и нравственный идеал
Глобальный мир по справедливости следовало бы называть всемирностью:
В международных делах трудно найти сюжет более запутанный и загадочный, чем политика в восточноазиатском регионе. Память былых конфликтов и экономическая конкуренция, национальные амбиции и влияние глобальной ситуации все еще слишком довлеют над входящими в него странами, чтобы перспектива надежной системы региональной безопасности и тем более дружного единства выглядела сегодня сколько-нибудь реальной. И тем не менее нынешние трудности регионального сотрудничества в Восточной Азии во многом объясняются как раз тесным переплетением и культурных традиций, и исторических судеб восточноазиатских народов. Именно прочная историко-культурная общность этих народов питала и питает в них чувство ревнивого соперничества, которое то и дело прорывается в их взаимной отчужденности и международных конфликтах, включая нечто уже изжитое в Европе: территориальные споры с угрозой применения военной силы. Восточной Азии следовало бы, как выражались в советские времена, поставить на вид за недостаточное стремление к миру и безопасности в своем доме. Но что именно и кому нужно поставить на вид в Восточной Азии? Не следует ли прежде сделать прозрачным историко-культурное строение этого региона, выявить скрытые пружины его политических процессов? Эта работа, в сущности, только началась.
Когда мы говорим о сокрытости принципов азиатской политики, речь идет о свойственном всем людям, а политикам в особенности, желании мистифицировать действительность или мы имеем дело с неким объективным порядком вещей – тем порядком, в соответствии с которым, как нам уже известно, мир не может не пребывать в себе самом и самого себя охватывать? Речь идет о неизбежном следствии отмеченного выше закона евразийского мира как большого пространства: необъятный простор Евразии