Евразия и всемирность полностью

Отметим, что совершенствование в «центрированности» носит, во-первых, характер выправления себя, так что, по слову Конфуция, когда человек прям, его будут слушаться без приказаний, а когда он не прям, ему не повинуются, даже если он приказывает. Во-вторых, «центрирование» носит характер собирания себя в некоем внутреннем фокусе жизни. Поэтому центрированный человек непроницаем для взгляда извне сразу в двух смыслах: он воплощает полноту жизненных качеств, в которой нет ничего частного и тенденциозного, и он «уходит в глубину», постоянно теряется для мира. В военном каноне «Сунь-цзы» сказано, что мудрый полководец «непостижимо глубок – и водворяет порядок». Эта формула указывает на неизреченную «тайну» Азии, ведь центрированности достигают, идя обратным путем – не вовне, а вовнутрь. Однако путь (к) центрированности оказывает неодолимое воздействие на мир, ведь центр везде, и расстояние между двумя точками центрированности – кратчайшее в мире. Христианскую любовь к ближнему следовало бы понимать как отношение внутри континуума центрированности.

Итак, согласно классической сентенции, «Поднебесная утверждает всеобщность», но в данном случае на всеобщность никто не имеет индивидуальных прав. Поскольку центрированность есть, в сущности, (со)отношение, всеобщность пребывает как бы между индивидами, отчего частная жизнь людей оказывается настолько закрытой, изолированной от внешнего взгляда, что перед этой азиатской скрытностью меркнет даже европейский культ privacy. Явную параллель этой черте социальной психологии в восточноазиатской политике являет стихийная склонность стран этого региона к изоляционизму. Интимно-доверительное общение в Китае если и не исключается вовсе (все ж и жители Азии не без души), но во всяком случае остается труднодостижимым: приверженность «междучеловеческому» бытию не поощряет индивидуальное экспериментирование в самовыражении. Жалобы на равнодушие китайцев к публичному порядку и общему благу – притча во языцех. Вот лишь один штрих. По свидетельству русского китаеведа М. Андреева, в Пекине сто лет назад торговцы единодушно игнорировали распоряжение властей о запрете торговли в день национального праздника – годовщины установления республиканского строя. Лавочники с полным основанием утверждали, что к ним революция не имеет никакого отношения, а саму идею, что кто-то в городской управе может решать, как им управлять их личным магазином, считали настолько нелепой, что даже не выражали по этому поводу протестов. Вообще народ в Китае любили уподоблять воде. Течение этой стихии легко направить в естественное для нее русло, но горе тому, кто вздумает преградить ей путь. Мудрый же свободен от предвзятости и пристрастий, хотя не утверждает каких-либо абстрактных принципов общежития. Он, по слову Лао-цзы, «все вбирает в себя, как мутный поток».

Из сказанного не следует, что китайцы замкнуты и сторонятся друг друга. В действительности китайская «всеобщность», подобно воде, беспрепятственно заполняет все поры жизни, представляя собой, в сущности, пространство человеческого общения. В конце концов уличная толпа, где все есть зрелище, «все на виду», лучший символ азиатского «паноптикума». На поверхности жизни, в своем, так сказать, телесном бытии китайцы очень открыты и общительны, но не в силу их личных качеств, а именно потому, что центрированность лишает внешнее общение метафизической значимости, присущей личностным отношениям, делает его чисто прагматическим, превращает в игру, разыгрываемую с серьезностью ритуала именно потому, что в ней не задействовано существо личности и она не имеет отношения к самовыражению. Психологические мотивации, свойственные общению в индивидуалистической среде Запада, жителям Восточной Азии совершенно чужды. Миссионер-иезуит Маттео Риччи, первый из европейцев глубоко познавший китайскую душу, в своем секретном дневнике дал церемонному общению на китайский лад убийственную характеристику – «пустыня благопристойности». Впрочем, китайское общение вполне допускает и свободу поведения на публике, но обязательно свободную от каких-либо форм индивидуалистического самоутверждения. Добавим, что ритуал в Азии есть нечто гораздо большее, чем простая – и часто лицемерная – любезность. Он преображает индивидуальность в сверхвременный тип, суля в этом качестве бессмертие (таков смысл восточного понятия культуры как преображения). Даже театральные представления игрались в Азии не для зрителей, а для богов с их трансцендентным взглядом.