В Столбцах же я пристрастился к музыке, лучше сказать — к пению. В этом городе был молодой кантор (совершающий молитвы в синагогах), обладавший замечательным тенором. Зная ноты, он приспособлял многие арии из разных опер к молитвенному тексту; в особенности он эксплуатировал, как я узнал впоследствии, меерберовские оперы. Евреи очень любят меерберовские мелодии, находя в них что-то родное, хотя сам Меербер, несмотря на свое еврейское происхождение, вряд ли знал еврейские национальные мелодии. Во всяком случае, их вовсе нет в главных его операх. Но евреи, справедливо гордясь своим гениальным соплеменником, ловят и находят в его операх национальные мотивы и с особым удовольствием слушают меерберовские арии в синагогах, когда кантор применяет их к молитвам.
И вот, попав раз, в праздник, в синагогу, я был очарован сразу как прекрасным, звучным голосом кантора, так и глубиной и сладостью меерберовских мотивов, и с тех пор я не пропускал ни одного богослужения в синагоге, когда его совершал молодой кантор.
Вернувшись в Вильну, я года два прожил у родителей, среди многочисленного семейства, которое все больше и больше увеличивалось. Матушка рожала аккуратно через каждые два года, и дети все были здоровые, жили и росли. Материальное же положение родителей не только не улучшалось, но, напротив, все ухудшалось. Бедный отец точно высох, а мать, измученная заботами о куче детей, становилась все злее и злее.
В это время на свет Божий явился новый член семейства, который против обыкновения через три дня умер. Отец, по-видимому, чрезвычайно обрадовался этому обстоятельству, хотя громко не выражал своей радости, мать же, несмотря на обилие оставшегося потомства, была очень огорчена и даже искренно всплакнула о желанной, в глубине души, потере.
Надо было хлопотать о погребении младенца. Отец отправился в погребальное общество и через несколько часов явился в сопровождении двух членов последнего, которые должны были унести покойничка. Но, войдя в комнату, отец вдруг услышал плач младенца.
— Ожил! — воскликнул он, схватившись за голову и побледнев как полотно.
И на его лице отпечаталось такое страшное горе, что я во всю жизнь не мог забыть этого выражения отчаяния.
Между тем младенец вовсе не ожил, и дело вышло так. Видя страдания матушки от обилия молока в груди, которое необходимо было отцедить, жившая у нас бабушка побежала куда-то достать для этой цели щенка, что ей и удалось. Щенок как раз в момент возвращения отца из погребального общества завизжал, а отец принял писк щенка за плач ожившего ребенка…
Нужно себе представить степень нищеты и гнета главы семейства, если воображаемое оживление родного ребенка могло вызвать в отце такой вопль отчаяния!..
Тускло и уныло проходили у меня дни в родительском доме. В Вильне мне труднее было предаваться моей страсти — чтению «запрещенных» книжек, потому что за мною строго следили и отец, и мать, и «доброволец»-брат, который был старше меня на четыре года и которого, в отличие от нашего первенца, ученика раввинского училища, буду называть Исааком. Все эти аргусы, если им удавалось изловить меня за «запрещенной» книжкой, жестоко меня били.
Проводя целые дни и длинные вечера в одном из виленских молитвенных домов, где отец считался прихожанином, я должен был вечно сидеть под надзором отца и брата за фолиантом Талмуда, к которому не чувствовал никакого влечения. Ни его юридическое, религиозное и легендарное содержание, ни хитросплетения его многочисленных комментаторов не пленяли мой молодой ум. Чувствовалось в воздухе, да из «запрещенных» книжек я знал, что где-то дышит и живет целый мир Божий, которому нет дела до решения таких вопросов: можно ли употребить яйцо, снесенное курицей в праздничный день? можно ли употребить мясную посуду, если в нее попала капля молока? действителен ли развод между супругами, если в писаном тексте развода испорчена хотя бы одна буква? подлежит ли смертной казни мужчина,
Единственным моим развлечением было посещение по субботам и праздникам — и то не всегда — главной виленской синагоги, где кантор совершал молитвы с хором певчих, в особенности когда главным виленским кантором сделался ломжинский кантор, обладавший чудным тенором и знавший ноты. Я считал его пение и композицию верхом совершенства.
