Мой отец, как сказано выше, не был раввином и потому не считался большим аристократом, а брат мой Исаак далеко не был
Сколько помню, обручение состоялось без смотрин: брат не видел будущую супругу, а невеста не знала, каков ее суженый. Но брак, как большинство браков у евреев, вышел сносный. До свадьбы, впрочем, невеста приехала в Вильну и остановилась у нас. Она не была ни красива, ни образованна; она еле умела читать по-еврейски, то есть на еврейском жаргоне, но зато она была очень бойка и очень неглупа. Молодые люди понравились, по-видимому, друг Другу, хотя никогда между собою не разговаривали. Все время пребывания в нашей тесной квартирке невесты брат даже не ночевал дома. Впрочем, она и недолго гостила у нас, всего четыре-пять дней, спеша вернуться к родителям.
Отец, с своей стороны, обязался дать своему сыну в приданое сто рублей и прилично его экипировать. Не имея никаких средств, отец должен был прибегнуть к помощи своего брата-богача и его детей. Общими усилиями, после долгих нравственных мучений, отец получил возможность выполнить свое обязательство. Надо было отправиться в Сморгонь. Родители решили взять с собою кроме жениха только меня да младшую сестру, девочку лет двенадцати. О железных дорогах тогда и помина не было. Пришлось нанять две подводы, которые дотащили нас до Сморгони, всего 76 верст от Вильны, в три дня. Дело было зимою, одежонка на нас была плохая, и мы порядком перемерзли дорогою.
Но вот на последней станции от Сморгони началось наше благополучие. Нас торжественно встретили с пением и музыкой и с обильным угощением. Мы, несчастные, чуть ли не заморенные голодом и холодом путешественники, ожили. Согревшись и подкрепив себя, мы тронулись дальше. Дальнейший наш путь был торжественным шествием. Через два часа мы уже были у цели. В Сморгони нам опять устроили торжественную встречу. Мы остановились у одного из братьев отца невесты. Свадьба должна была состояться в тот же день, но так как день этот был пятница, да и чуть ли не самая короткая, то все многочисленные свадебные обряды пришлось проделать на скорую руку. Тем не менее ничего существенного не было опущено. Обряды эти будут мною описаны при рассказе о своей собственной свадьбе. Здесь же я скажу, что мои родители, вероятно, во всю жизнь не испытывали такою благополучия, какое они пережили на свадьбе своего сына. Свадебные пиршества продолжались целую неделю. Нас буквально закармливали и носили на руках. Каждый из многочисленных братьев свата считал своим долгом устроить в нашу честь домашний пир. Чуть ли не вся Сморгонь принимала участие в веселье. Пели и плясали на улице. Такой почести со стороны сморгонских обывателей и такого гостеприимства со стороны родных невесты мы и не ожидали. Блаженству отца, любившего покушать хорошо, но редко имевшего к тому случай, не было конца.
Счастливое его состояние увеличилось еще тем радостным обстоятельством, что один из братьев свата высватал тогда же мою сестренку для своего одиннадцатилетнего мальчика. Было устроено формальное обручение малолетних детей, сопровождавшееся новыми пирами для родителей и неподдельным сердечным горем для меня.
Дело в том, что у третьего дяди невесты была премиленькая девочка лет тринадцати, которую начали было сватать мне, — и переговоры об этом велись серьезно, так что я также чуть-чуть не сделался женихом. Но дело расстроилось, потому что девочка была единственным ребенком у своих родителей, последние были довольно состоятельные люди и нашли, что я для них недостаточно блестящая партия. Мне это было очень обидно; девочка мне очень нравилась, и я уже мечтал, что буду жить обеспеченно, не буду вынужден скитаться по еврейским городам и питаться на иждивении семи хозяев в неделю. И вдруг все мои мечты разбились вдребезги. Делать было нечего, и я должен был мириться с неудачей. Но когда после этого младшая моя сестра официально объявлена была невестой, я не выдержал и горько заплакал.
Воображаю, как мои слезы были смешны, но я истинно страдал. Даже строгая и религиозная моя матушка, считавшая такое раннее стремление к жениховству большим грехом, видя мое неподдельное горе, нашла нужным приласкать и успокоить меня.
Вскоре мы вернулись в Вильну, и все у нас вошло в свою печальную колею.
Через несколько дней после нашего возвращения весь город был взволнован кончиною одного из еврейских праведников, которому евреи устроили необыкновенно сердечные похороны.
