Этот комментатор, к сожалению, основательно забыт в настоящее время; мне самому больше не попадались в руки издания Пророков с его блестящими пояснениями. Сквозь завесу талмудической эрудиции и чисто догматических изысканий у этого комментатора яркими лучами проскальзывало глубокое понимание возвышающей душу поэзии и сущности пророческой мысли, направленной к проповеди
Уже с детства меня удивляло еще и то, что в хедерах не изучался и не разъяснялся текст молитвословия. Нас заставляли, едва научившись читать, ежедневно прочитывать длинные тексты молитв, не понимая, за редкими исключениями, значения произносимых слов; даже те Псалмы Давидовы, что составляют главное ядро молитвословия, оставались непонятными для детей, покуда постепенно обучение Пятикнижию и Талмуду не давало им некоторого запаса знакомых слов, хотя бы для смутного их понимания, А сколько имелось раньше и имеется теперь таких евреев, — и можно утверждать, что их значительное большинство, — которые, молясь усердно в течение всей своей жизни, трижды в день, так и остаются в неведении смысла произносимых молитвословий, хотя они считали бы величайшим грехом делать какие-либо пропуски из текста, и знают эти молитвы наизусть, от первого до последнего слова.
По субботам, после обеда, мы, ученики хедера, обязаны были на час собраться к меламеду (обычно проживавшему там же, где находился и хедер), и под руководством педагога, еле очнувшегося от послеобеденного сна и еще отяжелевшего от непривычно сытного субботнего обеда (единственный раз в неделю, когда меламед сытно и вкусно ел), мы читали «Пирке-Абот» — отдел Мишны, посвященный этическим изречениям мудрецов и их сказаниям. Само собой понятно, что чтение это не имело никакого воспитательного значения; сокровища содержания «Пирке-Абот» так и пропадали для нас, торопившихся исполнить этот обряд, один из самых тяжелых, и вырваться на свободу в этот единственный в неделе день, когда можно было побегать и предаться детским играм и развлечениям. Несмотря на всю безропотность, с которой я подчинялся самым строгим требованиям, я внутренне преисполнен был протеста против посещения хедера в субботу, — оно мне казалось жестокостью. Один раз, помню, я увлекся игрой со сверстниками и пропустил посещение хедера в субботу, — за это я подвергся со стороны отца обойному телесному наказанию, которое надолго оставило у меня чувство обиды… Но и по существу дела это пренебрежительное отношение традиционной еврейской педагогики к постановке изучения «Пирке-Абот» и впоследствии меня всегда возмущало. Я этого не скрывал в беседах с раввинами — но они часто вовсе не понимали причин моего возмущения.
Субботний день… С каким нетерпением ожидает его наступления хедерный мальчик! Уже в пятницу утром мы собирались в хедер радостные и возбужденные. Фолианты Талмуда не раскрывались, время посвящалось чтению нараспев по установленной пунктуации очередной главы Пятикнижия (той, которой посвящалась данная неделя и которую читали в субботу из свитков во время молитвы в синагоге); после этого, также нараспев, но с другой мелодией, читалась соответствующая глава из Пророков; в 12 часов нас отпускали на свободу. Приготовления к встрече субботы, баня, переодевание, торжественное шествие потом в ярко освещенную синагогу для торжественной молитвенной встречи невесты-субботы: «Пойдем, друг мой, навстречу невесте…» А потом возвращение домой, где все убрано, горит ряд свечей, зажженных при молитве матери, накрытый стол с двумя свежеиспеченными булками-халами под салфеткой; чтение и пение молитв в честь субботы в промежутках между рыбой и супом, между супом и мясом и перед цимесом: «Как красива и сладка любовь сердечная…»
Но и в субботние дни было достаточно поводов для тревожного биения детских сердец. Кроме посещения хедера перед вечерней молитвой мне всегда предстояло дать отчет отцу, а что еще страшнее — и деду, во всем пройденном за неделю в хедере: этот экзамен назывался
