Было совершенно ясно, что личные мои мечты об академической карьере разрушены, что, каковы бы ни были научные заслуги еврея, он к преподаванию в университете и к занятию академической должности допущен не будет. Но я за последние годы так был поглощен научными своими работами, что не замечал уже столь резко выразившегося духа антисемитизма в официальных кругах, и еще таилась, хотя и слабая, но все же руководившая мною надежда, что научная подготовка будет использована в целях науки же.
По окончании магистерского экзамена наступил для меня один из самых тяжелых периодов моей жизни. Расчет на то, что адвокатская практика даст мне в ближайшем будущем заработок, достаточный для содержания семьи, не оправдался. Я не имел никаких деловых связей, а опыт протежирования меня со стороны профессорской показал, что оно большого значения не имеет. С другой стороны, я слишком сжился с мыслью о научной работе, чтобы перемена фронта могла произойти без некоторого душевного надлома. Со стороны профессоров, ценивших солидность моей научной подготовки и моих способностей, начались настояния и дружеские советы пренебречь «формальным», по их мнению, затруднением, заключающимся в моем иудейском исповедании, и обзавестись, как некоторые из них выражались, свидетельством «о каком-нибудь» христианском исповедании, которое откроет мне двери и для государственной службы, и для профессуры и обеспечит мою карьеру. При этом делалась ссылка на прецеденты и даже на то, что в качестве делающего карьеру и могущего получить влияние человека я буду в состоянии приносить гораздо большую пользу своим соплеменникам, чем могу принесть, оставаясь лишенным возможности сделать эту карьеру.
По совести должен сказать, что внутренней борьбы или, вернее, искушения у меня не было. Мысли о переходе в христианство у меня и не возникало, ко самое возбуждение вопроса и, главное, мысль, что приходится расстаться с лелеянною мечтою, в связи с тяжелым материальным моим положением, после столь трудной юности, не могли не производить угнетающего действия в тот момент жизни, когда внутренняя энергия требует выхода.
Сложившиеся обстоятельства привели, таким образом, к тому, что моя жизнь пошла по разным направлениям. Вступив в число помощников присяжных поверенных и убедившись в том, что и государственная служба, и академическая карьера недоступны, я как на источник средств к существованию должен был смотреть на адвокатуру. С другой стороны, нельзя было приобретенные научные знания оставить как бы втуне. Я полагал, что мои работы по науке права могут оказаться полезными для моей адвокатской работы вообще и для моего материального положения в частности. И, наконец, в-третьих, еврейский вопрос, после того как я в течение университетских лет и пребывания за границей интересовался им лишь попутно и не вникая, оказался настолько обостренным, что мне, воспитанному в еврейском духе, нельзя было теперь не заинтересоваться им глубже и не посвятить ему часть себя самого. И, как это часто бывает, субъективно перенесенные притеснения, невозможность избрать путь жизни по своим склонностям и способностям только потому, что этот путь загражден ограничительными для евреев законами, не могли не сделать этот вопрос как бы личным, слишком близким, чтобы чуткий человек мог от него отвернуться; наоборот, даже с некоторым болезненным чувством хотелось сейчас же приступить к раскрытию всех язв, причиняемых этим бесправием.
Прежде чем перейти к воспоминаниям, касающимся моей личной деятельности во всех этих трех направлениях, я позволю себе дать соответственную моей эпохе характеристику этих трех областей будущей моей работы: положения адвокатуры в столице, научных кругов в столице и затем кругов, руководивших вопросами, касающимися еврейского бесправия.
