Как член Государственного совета, в последние годы Таганцев переменил свое настроение в области еврейского вопроса. В свое время я укажу на случай, когда Таганцев высказался за равноправие евреев.
Деятельное участие в трудах уголовного отделения Юридического общества принимал сенатор уголовного кассационного департамента Э.Я. Фукс. В начале девяностых годов он был переведен в первый департамент Сената и, как старейший, первоприсутствовал в департаменте после Арцимовича и Шумахера. Еврейские дела разрешались первым департаментом Сената. Этот департамент можно назвать лабораторией еврейских прав и бесправия, местом защиты против произвола местных административных властей в либеральное время и источником усиленных репрессий и преследований в реакционное время. Сенатор Фукс, по слухам, был еврейского происхождения. Несмотря на установившуюся со временем большую близость мою с ним, я от него об этом никогда не слышал. Но по многим моим беседам с ним и по особому интересу, который он проявлял к положению евреев, я лично убедился в правильности слухов, что отец его был еврей из Каменец-Подольска, переселившийся потом в Одессу. Фукс был при начале его судебной карьеры лютеранского исповедания и, как он мне сам говорил, уже будучи председателем Харьковского окружного суда, перешел в православие. Сенатор Фукс первоприсутствовал в Особом присутствии Сената, рассматривавшем дело 1 марта об убийстве Александра II.
В начале девяностых годов одним из участников в трудах Юридического общества был присяжный поверенный П.А. Александров, защитник Веры Засулич в деле о покушении на петербургского градоначальника Трепова и защитник евреев в ритуальном Кутаисском процессе[224]. Ко времени моего знакомства с ним здоровье его было серьезно расшатано, он мало занимался практикой. Он начал свою карьеру в прокуратуре и в семидесятых годах перешел в адвокатуру. Нервный, желчный, в бытность свою прокурором он был грозою защитников, я, став присяжным поверенным, сделался грозой для прокуроров. При всем своем кипучем темпераменте он говорил сдержанно; его несколько гнусавый голос звучал всегда ровно и монотонно, но каждая фраза была ударом молота, от которого летели искры, и эти удары, действовавшие на слушателей, оглушали противника и приводили его в изнеможение. Ядовитый сарказм, едкое остроумие — вот главные орудия, которыми действовал Александров, и действовал с колоссальным успехом.
О защите Александрова в Кутаисском деле подробно поведал потом присяжный поверенный Н.П. Карабчевский (один из защитников в деле Бейлиса[225]), бывший в Кутаиссе во время рассмотрения дела, тогда еще начинающий адвокат. Кутаисский ритуальный процесс был первый в России после Саратовского (в 1856 году). Он стоял совершенно особняком среди обычных ритуальных дел, и к нему мне придется вернуться, когда я дойду до воспоминаний о делах Блондеса[226] и Бейлиса.
Александрова я слышал несколько раз в качестве защитника в кассационном Сенате. Нельзя было не удивляться оригинальности его дарования. Я уверен, что он сыграл бы гораздо большую роль в адвокатуре конца прошлого столетия, если бы здоровье его позволяло ему усиленно работать в области практики, требовавшей большого напряжения нервов.
Я начал сближаться с Александровым, но, к несчастью, он скоро тяжело заболел ив 1894 году умер, оставив семью почти без средств.
Деятельным работником в Юридическом обществе был А.Ф. Кони. Его доклады привлекали всегда переполненные аудитории.
