Но и в области общей политики в еврейском вопросе отдельные города имели свои злобы дня в разное время, в зависимости от антисемитской энергии данного губернатора. И в этом отношении внутренние губернии находились в таком же положении, как и губернии черты оседлости. И в них, как и в черте оседлости, выработался тип общественного еврейского печальника, который представлял местные еврейские интересы и всегда появлялся на сцене, когда нужно было защищать или отстаивать те или другие общественные интересы или интересы отдельных лиц либо целой группы. В одном месте предпринималась проверка права жительства по правилам 3 мая 1882 года и намечались тысячи жертв выселения из сел и деревень. Там принимались меры против питейной торговли, и какой-нибудь незначительный циркуляр губернатора грозил разорением сотням семейств. В другом месте возбуждался вопрос о границах городской черты, за пределами которой начиналось разрушительное господство Временных правил. В ином месте учебное начальство справляло тризну по еврейскому просвещению, закрывало школы или не разрешало их открывать и усердствовало в моральном избиении младенцев при приеме в общие учебные заведения. В городах внутренних губерний полиция приступала к проверке прав ремесленников или же к проверке времени поселения евреев, с целью установить, произошло ли оно до или после издания маковского циркуляра 3 апреля 1880 года[238], и т. д. Пока местное еврейство справлялось путем задабривания полиции с этими местными бедствиями (впрочем, они часто и начинались в целях получения выгод полицией), евреи не беспокоили центральные власти, но во многих случаях эти испытанные средства не приводили к цели: или требования были высоки, или дело почему-либо обострялось. Тогда приходилось обращаться к центру, и обращались именно эти печальники — общественные деятели.
К началу девяностых годов существовала уже обширная галерея таких добровольцев — еврейских печальников. Всех их я встречал впоследствии, и о многих из них у меня сохранились лучшие воспоминания как о деятелях, всегда готовых бескорыстно, а иногда и с личными жертвами служить своему народу. Эти добровольцы (штадлоним) оказывали неоценимые услуги еврейству. Они действовали, в смысле ограждения еврейских интересов, конечно, без надлежащих полномочий, ибо хозяин этих интересов — еврейство как таковое, по отсутствию не только легальной, но и какой-либо неофициальной организации, не могло иметь представителей, снабженных надлежащими полномочиями. Они возложили на себя бремя заботы о народных потребностях, иногда большого национального значения, и если они при этом проявляли высокую степень рачительности, во всяком случае, не меньшую, чем в собственных делах, то им должна быть воздана хвала по заслугам; они делали дело народа.
Новые поколения не всегда ценили, их заслуги и даже упрекали этих неполномочных представителей, обзывая их презрительной кличкой «штадлоним». Долг мне велит хоть некоторых из них помянуть добрым словом и выразить сожаление, что я лишен возможности исчерпать здесь воспоминания обо всех подобных печальниках и представителях еврейских интересов, встреченных мною на пути моей жизни, и прежде всего о тех, которых я застал уже издавна осуществлявшими подобную роль.
В Вильне, крупнейшем центре еврейства, где сложилась многовековая еврейская община, существовала издавна общественная широкая организация «цдоко-гдоло», то есть объединенный совет молитвенных общин; здесь имелись старые общественные учреждения, богадельня, больница, обширные талмуд-торы, ремесленное училище и т. д. Но и здесь общественного представительства в тесном смысле слова не существовало, и постоянно мелькала в качестве вечного печальника, хлопотуна, не жалевшего ни средств, ни личного труда, симпатичная фигура Мейера Гордона. Богатый подрядчик, с обширными промышленными делами, он всегда находил время для поездок в Петербург, для посылки людей, для переписки по разным общественным надобностям. И когда в столице возникал вопрос, который следовало разрешить при участии представителей провинции, Гинцбург, не колеблясь, вызывал Мейера Гордона, и ни одни призыв не оставался без отклика. Он, впрочем, не был одинок в Вильне; вокруг него группировались и другие деятели, которых в этом городе старых еврейских традиций было сравнительно немало. Но в центре всегда стоял Мейер Гордон.
В Ковне кроме переехавшего туда из Вильны после кончины рабби Ицхок-Эльхонона сына его рабби Гирша Рабиновича представителем еврейских интересов был Иссер Вольф, всегда готовый служить, тревожиться и хлопотать. Своими культурными привычками и обаятельными манерами он напоминал чистокровного европейца, но вместе с тем он обладал ортодоксальной закваской, делавшей его популярным среди ковенской еврейской массы, в особенности ортодоксальной, которая не только в исключительных случаях всегда прибегала к его заступничеству, но и в повседневной жизни. Он был личным другом покойного рабби Ицхок-Эльхонона и достойным соратником его сына, рабби Гирша Рабиновича.
