Евреи в России: XIX век полностью

Случилось так, что в описываемое время одновременно с моим отцом вернулся и Иче из своих дальних странствий; он охотно принял предложение взять на себя обязанности обучения меня по указанной отцом новой системе. Согласно последней, преподавание еврейского языка должно было производиться по книге Бен-Зеева «Messilat Halimud»[62], единственному в то время систематическому учебнику, содержащему на прекрасном и доступном детям языке краткие предложения, разумные рассуждения и полезные сведения из окружающего мира, из еврейской истории и проч., с переводом на немецкий язык^{24}; Библия должна была преподаваться также непременно на немецком языке; в программу входили также основные правила еврейской грамматики и еврейское письмо с диктовкою. Эта программа так расходилась с традициею, что в Копыле смотрели на нее как на революцию в деле воспитания; но Иче отнюдь не испугался ее, наоборот, нашел ее самою соответствующею. Даже требование ведения преподавания на немецком языке не остановило его: он, правда, этого языка не знает; но ведь на то у него «еврейская голова», когда нужно знать немецкий или какой бы то ни было язык, он будет его знать; на то ведь есть перевод Пятикнижия Мендельсона, напечатанный еврейскими литерами.

Иче оказался хорошим педагогом и человеком. Он серьезно и с любовью относился к своей обязанности, хорошо знал преподаваемые предметы и умело их объяснял. Между нами вскоре завязались самые лучшие отношения. Хедер стал для меня приятнейшим местом, а учитель — любимым другом. Трудность умственной работы в течение десяти часов в день облегчалась разнообразием занятий; кроме того, замечая во мне утомление, он закрывал книгу, пускался в шутки, рассказывал анекдоты; а в полупраздники, при хорошей погоде, он делал со мною экскурсии на Schloss или в окрестные леса и там, забывая про свой возраст и сан, лазил со мною на деревья, устраивал разные игры,

Как учителя, я вскоре полюбил и мой учебник «Месилат Галимуд». Я восхищался его простым, но сердечным тоном, мудрыми наставлениями и изречениями, так что в течение первого года обучения в хедере Иче я не расставался с этою моею любимою книгою; я носил ее постоянно с собою днем, а на ночь клал ее под подушку. Когда учитель однажды прочел со мною в этой книге главу «» («Нравственное наставление детям»), в которой описываются любовь матери к своему ребенку и ее бесчисленные труды и заботы о нем с минуты его рождения до наступления его самостоятельности, — когда он это прочел с обычным его воодушевлением и указал на обязанности, лежащие на детях по отношению к своим родителям, я так расчувствовался, что, будучи отпущен из хедера, галопом побежал к маме в лавку. Прибежал я крайне некстати, когда там было много покупателей; не обращая внимание на это, я бросился к маме, стал ее целовать и умолял возложить на меня какое-либо трудное, очень трудное дело — ну, хотя бы сейчас отправиться пешком в Усово (деревня в шести верстах от Копыля)… Мама осадила меня, не хотела выслушать. Дождавшись ухода покупателей, я снова начал приставать к ней, умоляя ее послать меня куда угодно, хоть на край света.

— Да что с тобою? — сказала мама, подозрительно осматривая меня. — При уме ли ты?

— Да как же, мамочка? Посмотри, что тут в этой книге написано!

— О, я знала, я говорила мужу, что этот сумасшедший сведет дитя с ума! — крикнула мама в отчаянии, обращаясь к своей компаньонке Гене. — Сбылись мои слова — мальчик спятил с ума!

— Не позволю, мама, не позволю называть моего ребе сумасшедшим! — крикнул я с яростью.

— Ну, что с тобою, милый? — обратилась ко мне Геня. — Скажи, почему ты как раз теперь прибежал к маме с такою просьбою?

В ответ на это я открыл свою любимую книгу и перевел на разговорное наречие начало упомянутой статьи.

— Да, ты славный мальчик, — сказала Геня, целуя меня.

Мать подошла и тоже хотела меня поцеловать, но я не давался, пока она не поклялась, что впредь никогда не будет называть моего ребе сумасшедшим. Мы с мамою таким образом помирились, но из моей экскурсии с благородной целью в Усово так-таки ничего не вышло.

Маме, однако ж, моя эксцентричность и излишняя чувствительность совсем не понравились, и Иче получил от нее порядочную нахлобучку.

Изучение «Месилат Галимуд» снабдило меня большим запасом слов и ознакомило с оборотами еврейского языка, так что после этого даже труднейшие части Библии давались мне легко, и я в течение трех лет успел пройти всю Библию и усвоить ее так, что, когда мне прочитывали какой-либо стих, я указывал, в какой именно книге и в какой главе он содержится. В то же время я был ознакомлен с основными правилами грамматики и орфографии еврейского языка. Но важнее приобретенных познаний было для будущего уклада моей внутренней жизни проникновение поэтическим чувством, возвышенными идеалами пророков и псалмопевцев.