Ройза рассмеялась и сказала: «Умницы вы, ей-богу, умницы!»
Мама заинтересовалась и сказала: «Ну, а мне не скажешь?» — «Нет, не скажу, это — тайна». — «Какой ты дурной мальчик! Ройзе сказал, а мне не хочешь!» — «Ну, не сердись, мама, скажу, только смотри, никому об этом ни слова!» Я и маму отвел в уголок, открыл также ей свою тайну. Мама рассмеялась и подобно Ройзе вполне одобрила наше намерение.
Дедушка, до сих пор не вмешивавшийся в разговор, видя, что я успокоился, обратился ко мне: «Ну, поди сюда, мальчик. Я слышал, как ты о чем-то рассказывал, да ничего не понимал. Расскажи-ка мне, что там происходило сегодня в хедере; но расскажи толком», — прибавил он, гладя меня. «“Иецив-Писгом”!» — бухнул я. «То есть вы учили сегодня, — поправил дедушка, — «Иецив-Писгом»? Ну, и не знали?» — «Не знали, никто не знал, это слишком трудно, и Рыжий рассердился». — «Не Рыжий, а ребе, — поправил строго дедушка, — ну, и бил вас?» — «Нет, не нас, а только Менделя. И как его бил! Кровь потекла, я и обозвал ребе:
Против этого троекратного «сказано» трудно было что-либо возразить; в глазах мамы и Ройзы я читал полное согласие с дедушкой, да и сам, как ни храбрился, чувствовал угрызение совести, Я опять готов был зарыдать, Но дедушка, взяв меня на руки, сказал: «Однако ж успокойся, дитя мое, мы все это поправим. После праздников, в воскресенье, я пойду с тобою в хедер, и ты в присутствии моем и товарищей попросишь извинения у ребе; он тебя простит, тогда и Бог тебя простит. Так, сын мой?» — «Так, дедушка, так».
В доме шли усердные приготовления к празднику; но я был весь день не в духе. К вечеру я стал жаловаться на головную боль. Заметили, что у меня жар, раздели и уложили в постель.
Я люблю постель. Люблю в сумерки или во тьме ночной подводить итоги делам и впечатлениям минувшего дня, обсуждать настоящее и строить планы на будущее. Еще более люблю тогда отдавать себя во власть воображению, которое вместо неудавшегося Творцу мира создает новые, лучшие. Особенно сильно разыгралось мое воображение в эту ночь; слишком много пережито было мною за истекший день.
«…Да, хорошо… три дня — полная свобода, четверг, пятница и суббота!.. Три дня без хедера, без Рыжего! Ну, в воскресенье — нечего делать, надо будет идти, да еще просить прощения… А впрочем, может быть, в воскресенье будут похороны… Отчего не быть похоронам? В городе столько стариков, сгорбленных и еле влачащих ноги… Они должны же умереть. Ну, и умрут; сначала один, потом другой, третий… Рыжий будет занят по горло, и в хедере учения не будет…
А может, сам Рыжий умрет… Да, это было бы лучше всего… И отчего ему в самом деле не умереть? Бывают же такие случаи… Вот на небе появляется туча; туча все увеличивается, делается черною, черною… блеснула молния… и вдруг — трах! — раздается гром… ударило в хедер и прямо в голову Рыжему… Рыжего нет! Его хоронят… Мы, ученики, идем за гробом, притворяемся печальными, а втихомолку хихикаем… Ну, а потом? Потом, на другой день, дедушка выберет для меня другого ребе, доброго, красивого… А, впрочем, кто его знает? Другой может быть такой же черт, как этот… Все они хороши!..
А может быть, лучше так, чтобы Рыжий не умер, а заболел и чтобы болел долго-долго: во время его болезни ведь не пошлют меня в другой хедер. Да, так лучше будет. И разве не может быть такого случая? Ну, хотя бы угар… Бывает же там, в хедере, угарно! Ну, вот Рыжий и угорел… Он плачет, ревет, как вол… Приходит фельдшер Козляк и ставит Рыжему на грудь шпанскую муху[60], проходит день — шпанская муха не помогает, ему ставят горчичник… На третий день ему ставят банки, в четвертый — пиявки, в пятый — дают касторку… А между тем Лейбеле — цап потихоньку
Однако всем этим сладким мечтам не суждено было осуществиться. Старики в воскресенье не умерли; ребе не был убит громом и не угорел; ничего подобного не случилось. А случилось вот что: на следующее утро нашли меня в постели в беспамятстве, в сильном жару. Семь дней дедушка, мама, Ройза и Козляк не отходили от моей кровати. Уже отчаивались в моем спасении. Родные мои делали, что могли: раздавали милостыню, читали в синагоге псалмы, «рвали гробы»{22}, и все напрасно. Послали за доктором Кушелевским в Несвиж, но не застали его дома. На седьмой день наступил кризис. Пришедши в себя, я с трудом узнал моих родных — так они похудели от горя и бессонницы.
