Расчувствовавшись, бывало, р. Лейзерке закрывает фолиант, снимает очки и начинает импровизировать, рассказывать эпизоды из еврейской истории. Рассказывал он о преследованиях евреев в Западной Европе, о жизни евреев при Хмельницком[67], о многочисленных евреях, сожженных или четвертованных по обвинению их в употреблении христианской крови, и т. п. Изображая бесконечный мартиролог еврейского народа, он с любовью, с умилением распространялся о мучениках, радостно шедших на костры для освящения имени Божия. «Вот, — говорил он, — красивая, сладкая смерть! Одни только мы понимаем всю сладость и красоту такой смерти. Из язычников понял ее один только Валаам. Этот великий слепец своим пророческим оком смотрел далеко в будущее, и, узрев тысячи и мириады евреев-мучеников за веру, он воскликнул: «Да умрет душа моя смертью этих праведников! Да будет кончина моя подобна их кончине!» И за эти золотые слова язычник этот удостоился высшей чести: его имя и его речи сохранены на вечные времена в святой Торе».
Во время таких бесед обычная суровость и формализм р. Лейзерке сменялись кротостью и благодушием. Дисциплины — как не бывало; сидели мы как и где кто хотел: кто на скамье, кто на подоконнике, ловя каждое его слово. И слова его глубоко западали в наши детские души.
Он часто останавливался на современных событиях, на
Порядочный оптимист и шовинист был дядя р. Лейзерке. Он был убежден в избранности Израиля. «Израиль — настоящий гражданин земли: он живет на ней со времени Адама, другие же народы — только временные, случайные гости; филистимляне, моавитяне, ассирияне, вавилоняне — каждый из этих народов пришел, поразвратничал, побуйствовал, поразбойничал — и исчез без следа. Мы же, верные Господу Богу, живем доныне и будем жить вечно. «Голос — голос Якова, а руки — руки Исавовы», — сказано в Св. Писании[68], а об Измаиле сказано: «Он будет диким человеком; рука его на всех, и руки всех на него»[69], У Измаила и Исава вся сила в руках, сила же Израиля — в молитве, в слове Божием, в Торе. Семка меня раз таскал за бороду. Вы думаете, я обижался? Ничуть! Я от этого нисколько не терял ни в своих, ни в чужих глазах. Я остался Лейзеркою, а он Семкою. Пусть Семка силен — я не поменяюсь с ним! Я счастливее его!»
По истечении года учения в хедере дяди р, Лейзерке я настолько освоился с языком и оборотами Талмуда, что мог перейти в высший хедер Шеэля-часовщика. Соединение двух таких различных профессий в одном лице может показаться странным; но Шеэль был одинаково хорошим часовщиком, как и меламедом, и одинаково любил обе эти профессии, так что трудно было сказать, где в нем кончался часовщик и начинался меламед. Что же до совмещения этих профессий, то оно было возможно, благодаря особым педагогическим приемам Шеэля, о которых будет речь ниже.
Шеэль, в то время еще довольно молодой человек, лет около тридцати, пользовался любовью копыльцев не столько за свою талмудическую эрудицию, сколько за свое ремесло. Талмудистов в Копыле было много, часовщиком же был он единым. Ремёсла вообще в Копыле не были в авантаже, но другое дело — часовых дел мастерство; тут нужны ум, сообразительность — словом, нужна «голова». Притом копыльцы очень нуждались в часовщике. Я говорю о еврейских обывателях Копыля. Местным христианам в часах не было надобности; они угадывали время по солнцу или инстинктом — приблизительно только, конечно, но этого для них было совершенно достаточно. Другое дело евреи, у которых время строго распределялось религиозным ритуалом по часам и минутам. Что делали бы копыльцы без Шеэля. если бы по какой-либо причине вдруг все часы в городе остановились, — трудно себе даже представить. В синагогах не знали бы, когда приступать к молитве,
