В хедере Шеэля я так вошел во вкус Талмуда, так привязался к нему, что посвящал ему все свободное в хедере время. По субботам и праздникам я охотно сиживал в клаузе за Талмудом; там же я проводил обыкновенно всю ночь с четверга на пятницу, чтобы наверстать поневоле потерянную для науки часть пятничного дня. Клауз привлекал меня как своею обширною библиотекою, так и своим разнородным населением — местною и особенно иногороднею бурсою, среди которой иногда встречались редкие по своим способностям юноши.
От этих странствующих юношей можно было узнавать много любопытного о жизни различных городов и людей и наслышаться всяких рассказов, шуток. При всей замкнутости и однообразии жизни этих молодых людей, в их среде иногда случались из ряду вон выходящие истории, не всегда красивые, но, во всяком случае, интересные. Вот хотя бы случай со «сморгонцем».
Сморгонец (поруши и бахуры назывались не по имени, а по месту рождения) прибыл к нам семнадцатилетним юношею и сразу приобрел всеобщую любовь своим умом, прилежанием, а также своим веселым, общительным характером. Тем более все были поражены, когда, спустя несколько месяцев, стали замечать в нем странности: он сделался задумчивым, нелюдимым, то бегал как сумасшедший взад и вперед по клаузу, то забивался в уголок, избегая товарищей; то он без видимой причины зарыдает, то без всякого повода расхохочется.
Ясно было, что в бедном сморгонце поселился диббек (злой дух). Диббеки, как известно, бывают разные, но все они влекут человека к чему-либо недоброму. К чему влек нашего сморгонца его диббек, долго оставалось неизвестным, несмотря на все заботливые наблюдения товарищей. Последние решили во что бы то ни стало открыть эту тайну, и наконец-таки это им удалось. Прежде всего заметили, что по субботам диббек как будто оставляет сморгонца и что последний даже в будни, по мере приближения субботы, становится веселее. Потом заметили, что он часто без видимого повода расхаживает за городом и оглядывается на шинок Липы, где он столовался по субботам. Наконец, увидели, как однажды ночью, лежа на скамейке, он во сне неистово целовал подушку, произнося имя Бейлинка. Теперь дело было ясно: диббек влечет сморгонца к Бейлиньке, дочери Липы. А печальнее всего было то, что у Бейлиньки оказался однородный диббек, влекший ее к нему, сморгонцу. Узнав об этом несчастий, Липа принял свои меры безопасности: отказал сморгонцу в субботней еде, строго-настрого запретил дочери показываться сморгонцу на глаза. Но все это ни к чему не повело. Еще хуже стало. Одержимые диббеками устраивали свидания по ночам, за городом. Не помогли ни мольбы матери, ни побои отца, ни заговоры знахарей. Беда! Надоумил Бог Липу обратиться за советом к раввинше — вдове Шейндель, женщине весьма умной и благочестивой Шейндель была стара и хрома и потому из дома никогда не выходила, но, несмотря на это, она знала все, что в городе происходит, что у кого болит, что кого тревожит или печалит, и для всех страдальцев и печальников находила совет и утешение. И вот Шейндель, выслушав Липу, сказала ему: «Не печалься, Липа, тут средство есть, средство верное: выдай Бейлиньку за сморгонца, и диббеки оставят обоих несчастных в покое». Послушались Шейндель, наскоро написали тноим (предбрачный договор), отпраздновали свадьбу, и болезнь как рукою сняло. Никаких припадков особенной грусти или чрезмерной радости, а тем паче целования подушек у сморгонца больше не замечалось. И Бейлинька также совершенно оправилась; в течение четырех лет, прожитых ею с мужем на хлебах у отца, она подарила мужу в два приема четверых мальчуганов; затем они открыли лавочку и жили себе припеваючи. Диббеков как не бывало.
